Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Ульянова – Вепсаревич. Вепсаревич – Ульянова. Выяснить в отделе кадров, где Ульянова проживает. И срочно высылать бригаду ремонтников на предмет изучения межсезонных протечек крыш.

* * *

На бывшей чердачной площади Калерии Карловны волновались не меньше, чем в ИНЕБОЛе. За знакомым по ч. 1, гл. 3 столом не было ни изумрудной тархуновки, мечты Кольки из 30-й квартиры, ни засахаренных мух-пестрокрылок, ни заветного хозяйкиного графина. Лица у сидящих были насуплены, включая мелкую физиономию арахнида Карла с тройной гирляндой погасших глаз.

– Меня надо было в больницу ло́жить, а не этого мудилу Доцента. – Колька из 30-й квартиры поскрёб ногтями трёхсуточную щетину, покрывающую колючими островками подбородок и часть лица, отчего на беззащитного Карла полетели сухие крошки и волоконца кисловатого табака. Уворачиваясь от неприятных предметов, арахнид отскочил в сторону, Колька же продолжал с вызовом: – А то начитанного им подавай, учёного! Вот и получили – начитанного. Лежит там на всём готовеньком, жрёт от пуза, медсестёр, извиняюсь… лапает и имеет полтинник в день. Плюс аванс. Плюс премия, когда из больницы выйдет. Конечно, это ему не на мусорном отвале работать. Там он вкалывал в говне по колено через сутки по пятнадцать часов. А здесь лежи себе отдыхай. И чего же не отдыхать-то, когда в день тебе идёт по полтиннику. Плюс аванс. Плюс премия, когда из больницы выйдет…

– Всё, заткнись! Задолбал со своим полтинником, – зыркнула на него Калерия. – Сейчас надо не о полтинниках думать, а о том, как опередить эту девку, которая вместо Шамбордая Лапшицкого из Сибири приехала…

– Грохнуть, и все дела! – подал реплику арахнид Карл. – Нет человека – нет проблемы.

– Проблема есть, – сурово возразила Калерия. – Как выйти на Вепсаревича и Чувырлова – вот проблема. Вахтёр Дроныч ушёл в запой. Семёнов на звонки не отвечает, молчит. Антимонову из районной администрации выперли со службы за взятки, так что больше в лечебницу никого запихнуть нельзя. – Тяжёлым взглядом она обвела присутствующих. – Короче, связь с ИНЕБОЛом пока потеряна. Я подчёркиваю – пока. – Она гневно посмотрела на арахнида. – А тут ты ещё со своим «грохнем»… Может, эта сибирская визитёрша – единственный для нас шанс добраться до Вепсаревича. Грохнуть всегда успеется. Сперва нужно её прощупать, может быть – попугать слегка. И всё это нужно сделать оперативно.

– Прощупать можно, – ухмыльнулся Колька из 30-й квартиры. – Насчёт прощупать – это мы запросто. Помню, как-то с Глюкозой мы гражданочку одну в садике за гастрономом прощупывали…

– Так. Пошли разговорчики. – Калерия хлопнула по столу ладонью, обрывая отвлёкшегося от темы Кольку. – Я тебе за что гонорар плачу, за работу или за болтовню? Вот и думай не о глупостях, а о деле. Карл, – она повернулась к Карлу, – ты однажды рассказывал про какого-то бородатого паука из Первого медицинского, который на красную паутину молится. Может, он ещё не совсем умом тронулся и стоит дать ему поручение нанести революционный визит к соседям?

– Дать-то можно, а толку с его умом? – отмахнулся Карл безнадёжно. – Ходу ему до первых встреченных голубя или вороны. Хотя, в общем-то, почему не дать? Хуже от этого, во всяком случае, никому не будет.

– Насчёт ума помолчал бы. Далеко ты со своим умом в прошлый раз дошёл? До первой встреченной подошвы, и та в говне.

«Уж при Кольке могла бы и не вспоминать». Карл обиженно прикусил педипальпу, краснея не лицом, по-людски, а по-паучьи – брюшком и задом.

– Так что этот вариант проработай, – продолжала Калерия. – А тебе… – посмотрела она на Кольку. – Ты возьмёшь своих дружков-стеклотарщиков и будешь с ними опекать сибирячку.

– Опекать – это пугать или щупать? – не усвоил задачу Колька.

– Опекать – это ходить за ней следом и наблюдать, с кем она встречается.

– Как же за ней ходить-то, когда ни я, ни кто из ребят её в глаза ни разу не видел? Пойдёшь, а потом окажется – не за той.

– Увидишь, и очень скоро. Сегодня она собирается наведаться к Ванечкиной мамаше. Когда она будет от неё выходить, пристроишься за ней следом. Важно выяснить, где эта сибирячка живёт и не встречается ли она с кем-нибудь из институтского персонала.

– У него на лбу не написано, ну, у этого, с которым она встречается, что он работает в институте.

– Не написано, значит спросишь. А не ответит, значит спросишь ещё раз. Твой Глюкоза с твоим Компотовым разве не знают, как с людьми разговаривать?

* * *

– Витя, что это, объясни, пожалуйста, ты же редактор книги. Вот, сейчас… – Николай Юрьевич, хозяин, директор и главный редактор «Фанты Мортале», вытащил из пачки листов один и прочитал подчёркнутую красным карандашом строчку: – «Пусть жизнь меня в землю втоптает». – Он поморщился и протянул листок собеседнику.

Тот взял его, повертел в руках, сощурил глаза, задумался.

– Да, – сказал он спустя мгновение. – С грамотностью у Лыкова туговато. Но зато он берёт образностью.

– Слушай, дорогой, мне не важно, образностью он берёт или чем. Мне нужно, чтобы было по-русски. Чтобы перед читателем потом не краснеть.

– Хорошо, Николай Юрьевич, я исправлю. Ага, пусть будет «вминает». Нормально? По-моему, ничего. Вы как? – Собеседник господина директора торопливо написал на листке корректорский значок и замену. – Да, Николай Юрьевич, а поэмку-то я всё-таки написал. Думаю, в «Альтернативном Пегасе» она будет очень даже на месте. «Зинзирь».

– Что «Зинзирь»? – недоумённо переспросил Николай Юрьевич.

– Поэма так называется. «Зинзирь». Вот слушайте. Вы первый, кому я её читаю.

– Витя, скинь на дискете. Дел по горло, некогда мне сейчас тебя слушать.

– Ну пожалуйста, хотя бы начало. Да я, собственно, уже начал. Вот. – Откинувшись на широком стуле, составитель, редактор, а теперь уже, возможно, и один из счастливых авторов тома фантастической поэзии «Альтернативный Пегас», готовящегося к выходу в «Фанте Мортале», с грубого языка прозы перешёл на язык поэзии.

Заброшенная металлическая халупка

Одиноко стояла на первобытной планете Зинзирь.

Вдаль тянулось болото глыбко и хлюпко,

Бескрайнее, как на планете Земля Сибирь.

К халупке зимой, когда подмораживало,

Осторожно подкрадывался дикий абориген по льду.

Лапой, как мифический Вий, приподнимал своё веко оранжевое

И подолгу смотрел, ворочая огненным языком во рту.

Так он смотрел, смотрел и молчал подолгу,

Пока не кусало солнце и не оживала вода,

Затем уходил, и всю дорогу до дому

В узких его глазах стояла халупка та.

В узких его глазах виденье стояло сладко,

Когда на привалах