Миледи Анастасия и зачарованный замок - Надежда Игоревна Соколова

и принялись хором декламировать мой же список заказов, который я составляла днём, но теперь он звучал как заклинание, и они пели его нараспев, с такой громкостью, что люстра начала качаться, а стекла в окнах задребезжали. «Шёлк молочный! Шёлк серебряный! Золотые нитки! Булавки! Манекены! А где челнок? Где челнок⁈» — вопили они, пританцовывая в ритме, который напоминал безумный танец ведьм, а в центре круга стояла Лиска, но не моя домовушка, а её злая версия, с огромной тряпкой в руке, которая была размером с простыню, и она била ею по машинке, приговаривая с такой интонацией, будто читала приговор: «А я же говорила! Говорила, Настька, когда ты раздавала обещания, как конфеты на ярмарке! Не хватает всего! Полкоролевства обещала, а у нас три метра шёлка и одна игла с погнутым ушком, которую я уже три раза пыталась выпрямить, но она всё равно кривая! Спасайся, кто может, а я умываю руки, потому что с такой хозяйкой мне не видать покоя до конца моих дней!» — и она с грохотом уронила машинку, которая взорвалась фейерверком из ниток, иголок и обрезков, и эти кусочки разлетелись по комнате, как осколки моей репутации.

Тут же из этого фейерверка вылетела огромная брошь в виде лилии — но не моя, которую я носила на вчерашнем балу, а чья-то чужая, серебряная, с острыми лепестками, и она приземлилась мне прямо на лоб с такой силой, что я проснулась.

Я села в постели, хватая ртом воздух, и поняла, что на лбу у меня действительно лежит что-то тяжёлое и холодное, причём лежит так основательно, будто решило там обосноваться на постоянное жительство. Это была моя собственная брошь в виде лилии, которую я, видимо, сняла перед сном и положила на тумбочку, а она, проклятая, скатилась на подушку, а потом мне на голову во сне, потому что я так дёргалась, что сбила всё на полу, и теперь эта брошь лежала у меня на лбу, как клеймо, как напоминание о том, что даже мои украшения против меня, когда я не высыпаюсь. Я скинула её на кровать, перевела дух, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, и обвела взглядом спальню — тихо, темно, только луна в окно светит, отбрасывая на пол серебристые полосы, а рядом, на стуле, сидит Лиска, скрестив руки и сверкая глазами в полумраке, как две маленькие звезды, готовые вот-вот упасть на мою голову с очередной нотацией.

— Ну что, Настька, — зловеще прошептала она, и я чуть не подпрыгнула до потолка, потому что в этой тишине и темноте её голос прозвучал как раскат грома, — хорошие сны? Или тебе там всякие ужастики снились, связанные с шитьём, клиентками и заговорёнными жилами, которых нет в природе, но ты всё равно обещала их оборотнице?

— Лиска, ты меня когда-нибудь убьёшь своим внезапным появлением! — выдохнула я, хватаясь за сердце, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди и убежать в коридор. — Ты что тут делаешь в такую полночь, вместо того чтобы дрыхнуть в своей кладовке и не пугать меня до инфаркта?

— Слышу, ты стонешь и дёргаешься, — пожала она плечами с самым невинным видом, какой только может быть у домовушки, которая прекрасно знает, что делает, и при этом её глаза сверкнули в темноте с хитринкой. — Вот пришла проверить, не продырявила ли ты себе иголкой сонную артерию, или, может быть, ты случайно зашила себя в простыню, пока спала, потому что я знаю, какие у тебя бывают ночные кошмары, когда ты переутомляешься за машинкой. Но, судя по тому, что ты жива и уже материшься, причём довольно громко и с выражением, всё в порядке.

— В порядке? — я провела рукой по мокрому лбу, который был влажным от холодного пота, и почувствовала, как пальцы дрожат. — Мне приснилось, что моя машинка выросла до размеров дома и хочет меня застрочить, оборотница танцует варкский ход на моей кровати в медвежьем обличье, вампирша гладит меня утюгом, как блин, а гномка душит золотыми нитками, потому что они недостаточно блестят! Какой же это порядок, если мне теперь даже во сне не дают покоя мои заказы?

Лиска хмыкнула, подняла с пола мою брошь, которая, видимо, скатилась с кровати во время моих метаний, и водрузила её обратно на тумбочку с таким видом, будто совершала ритуал успокоения буйных духов, при этом она аккуратно поправила её, чтобы она лежала строго посередине, и даже подула на неё, как будто сдувала пыль прошлых кошмаров, хотя на ней, скорее всего, была только моя испарина и остатки ночного ужаса.

— А ты думала, — философски произнесла она, сложив руки на груди и глядя на меня с высоты своего маленького роста, как строгий наставник, который видал всякое, — что шить на целое королевство — это просто сказки с хорошим концом и яркими картинками? Ночью-то твой мозг и начинает переваривать все твои авантюры, все эти обещания, все эти несуществующие паутины и жилы, и выдаёт тебе такой киносеанс, что ни один режиссёр не снимет. Поэтому в следующий раз, Настька, ври про горных козлов поменьше и не обещай то, чего нет в природе, а то тебе ещё и не такое приснится; например, как ты собственноручно стрижёшь их для шерсти, а они лягаются и требуют модельный договор, с пунктами о гонораре и праве на отпуск в горах каждое лето.

Я попыталась засмеяться, но вместо этого просто рухнула на подушку, которая встретила меня своей прохладной упругостью, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, и как мышцы постепенно расслабляются, отпуская напряжение ночного кошмара. Лиска вздохнула, накрыла меня одеялом — поверх моей всё ещё надетой дневной одежды, которая успела измяться и скрутиться вокруг моей талии, — и подоткнула уголки, как в детстве, когда я боялась темноты и просила оставить свет в коридоре.

— Спи уже, бедовая моя голова, — пробурчала она, и её голос стал мягче, утратив свою обычную строгость. — Завтра закупки, примерки, манекены, снова этот твой список, который уже вырос до размеров свитка, и, возможно, даже приезд тех самых гномов с их деревянными поделками. А если приснится опять что-то ужасное, зови меня, я хоть тряпкой их всех разгоню, этих твоих клиенток-монстров, превратившихся в ночные кошмары, и даже твою машинку-великаншу поставлю на место, если она посмеет явиться к тебе второй раз.

Она вышла, притворив дверь, и я услышала, как её легкие шаги удаляются по коридору, а я долго ещё лежала в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию и вспоминая,