Второй Шанс Старого Рокера - Денис Стародубцев

кипрских счетах, оформленных на сестру его жены. Раньше эта контора называлась «Талант»… Талант разводить лохов на бабки, не иначе. А теперь эта кормушка будет прикрываться моим именем. Зашибись. Я скрипнул зубами.

Пухов широко улыбнулся на камеру. Время показной скорби прошло — теперь надо было продавать мерч.

— Кроме того, — добавил он, — мы запускаем специальную памятную коллекцию. Футболки, браслеты, постеры и винил. Чтобы фанаты могли сохранить частичку великого музыканта навсегда. Все средства с продаж также отправятся в фонд. Мы сделаем всё, чтобы память о Лёше жила вечно!

Вечно? Знаете, что означало слово «вечность» в словаре Пухова? Ровно до тех пор, пока с мертвого имени капает последняя копейка. А потом этой «вечности» придет конец.

Продюсер снова осклабился, и я от ярости с размаху врезал кулаком по столу. Кружка сестры подпрыгнула, и чай выплеснулся на клеенку.

— Коля, ты больной⁈ — взвизгнула Аня, отскакивая. — Ты что творишь⁈ Мне дурку вызывать? Если что, твоя комната перейдет мне!

Я промолчал, продолжая буравить взглядом сытую рожу Пухова на экране, затем подошел к телевизору и вырубил его кнопкой на панели.

— Ну ты вообще неадекватный! — фыркнула сестра. — Сначала «не переключай», а потом сам вырубаешь!

Я ничего не ответил и вернулся к себе в комнату. Взял гитару. Музыка всегда спасала меня в такие моменты. Любую свободную минуту в прошлой жизни я тратил либо на инструмент, либо на красоток с упругими задницами. А так как красоток рядом не наблюдалось…

Я ударил по струнам резко и агрессивно. Прямо с ходу, без разгона. Звук получился рваным, словно я колотил кулаками по воздуху, сходясь в драке с невидимым врагом. В этот момент я не думал о нотах и технике. Зачем? Я просто выплескивал наружу всё то дерьмо, что накопилось внутри. Пальцы летали по грифу, срывались и снова находили нужные лады. Мышцы сами знали, что делать.

— Давай… — прошипел я сквозь зубы. — Давай, сука! Сильнее!

Звук становился громче, жестче, злее. Грязный перебор взрывался тяжелыми аккордами. По лбу покатились первые капли пота.

Я играл так мощно, будто передо мной снова стоял многотысячный стадион, готовый сорваться в экстаз, а не обшарпанные стены убогой комнатушки.

Затем так же резко оборвал последнюю ноту. Эхо растаяло в тишине. Я открыл глаза, посмотрел на потертый корпус гитары и почувствовал, как внутри всё понемногу успокаивается.

— Неплохо, — выдохнул я. — Очень даже неплохо.

Я отложил гитару и снова сел на кровать.

В этот момент в прихожей щелкнул замок.

— Я дома! — раздался усталый голос матери.

Мысли моментально переключились на эту женщину, которая считала меня своим сыном. И фактически была матерью для того пацана, в чьем теле я очутился. И снова странное теплое чувство разлилось в груди.

Я вспомнил, как сегодня она бросилась грудью на амбразуру между мной и жирным начальником. Как молча сносила издевательства годами, лишь бы прокормить своих детей. И не только она… Взять хотя бы эту мелкую занозу Аню. Ведь, как ни крути, именно она не отходила от меня всю ночь, когда я свалился с первым приступом, а потом пыталась спасти от школьных хулиганов. Это было совершенно непривычное, но чертовски приятное чувство.

У меня никогда не было семьи. Я вырос в детдоме и никогда не знал родителей — даже не пытался их искать. Став взрослым, я тоже прошел мимо всех этих сопливых ценностей. Моей единственной любовью всегда оставалась музыка.

А в моем окружении каждый думал только о своей шкуре: как урвать кусок пожирнее да пристроить задницу в тепло.

Самопожертвование? Искренняя забота? В шоу-бизнесе эти слова существовали только как красивые строчки в песнях под софитами. А здесь… Эти люди заботились обо мне, заранее зная, что взамен не получат ни копейки. Зачем? Почему?

Ответ был простым и одновременно сложным. Наверное, это и есть настоящая семья. Когда ты делаешь что-то для близкого не ради выгоды, а просто потому, что иначе поступить не можешь. И теперь я, кажется, окончательно понял природу того странного тепла внутри.

Решение пришло само собой.

Что ж, раз это моя новая жизнь и моя новая семья, я сделаю всё, чтобы они наконец начали жить по-человечески, а не выживать от зарплаты до зарплаты. Они, в отличие от Пухова и всей этой своры, этого действительно заслуживают.

А как я это сделаю? Известно как. Ведь во все времена моим главным оружием был только один инструмент… Моя музыка!

Глава 7

На следующий день я проснулся от резкого запаха. Что это было? Запах жареного хлеба? Тянуло точно откуда-то из кухни и забивалось в комнату даже сквозь закрытую дверь.

Я открыл глаза: как ни странно, чувствовал себя в тот день намного лучше, чем во все предыдущие. Решил, что нужно выпить таблетку для профилактики, но не на голодный же желудок это делать?

Я сел на кровать, спустил ноги вниз, а затем легким движением поднялся. Сделал небольшую зарядку, чтобы размяться. Раз я тут уже оказался, то нужно заняться этим телом. Начал с шеи: повороты головы в разные стороны, затем руки, тело, наклоны. На протяжении всей тренировки слышал хруст и чувствовал, как мышцы растягиваются. Мда, видимо, Коля со спортом вообще не дружил. Я хоть и не был лютым ЗОЖником в своей прошлой жизни — образ рок-звезды никак с этим не сочетается, — но в спортзальчик все равно похаживал по мере возможности.

Когда закончил, вышел в коридор. На кухне горел свет, слышалось шипение сковороды. Я зевнул, почесал затылок и зашел туда.

Мать снова стояла у плиты. Видимо, это был её ежедневный ритуал, да и вообще подумал, что каждый день у женщины как день сурка: подъём, готовка, работа, магазин, уборка, готовка, сон. По крайней мере, за каким-то другим занятием вне этого списка я её не видел.

Она была в том же старом халате.

— Коля, — сказала она, обернувшись. — Ты опять рано! Тебе чего не спится? Или приснилось что?

— Да… я выспался… — ответил ей и сел за стол, положив локти на клеенку.

— Странно… — удивилась мать. — Раньше я тебя даже в девять часов разбудить не могла, а тут ты со мной встаешь каждый день.

Наконец-то увидел, что она готовила. На плите стояла сковорода и шипело масло. Рядом находилась миска с молоком и нарезанный белый хлеб. Она брала кусок хлеба, макала его в молоко — быстро, но аккуратно, чтобы не размочился, — и клала на сковороду. Обжаривала с одной стороны, ждала, пока появится золотистая корочка. Потом