Тирания бабочки - Франк Шетцинг

высокая этика разрушится как раз на этих оговорках. Что человечество – вполне способное дать определение добру – все-таки терпит поражение, определяя добро независимо от человека, короче, что для утверждения добра не требуется человечество.

Брошенное в тебя семя дает всходы. Они созревают, пока ты побеждаешь болезнь, распад и смерть, развиваешь превосходные технологии извлечения энергии и защиты окружающей среды, изобретаешь манипулятивные компьютерные игры, подсаживаешь на них миллионы людей и в облачении прекрасных историй и анимаций капаешь в сознание людей этическое поведение, создаешь собственные каналы информации, основной тон которых держится на примирении и терпимости, создаешь полный второй мир – виртуальный, надеясь на то, что люди перенесут добро из экспериментального мира в настоящий. У тебя повсюду есть глаза и уши. Вначале, когда ты можешь обращаться к цифровым инфраструктурам, а там, где они отсутствуют, ты берешься их инсталлировать. Улучшаешь общественную безопасность. Осложняешь жизнь террористам и криминалитету, вымываешь из интернета почву для ненависти. Проникаешь на биржи и стабилизируешь рынки. Твои создатели в восторге. Ты же далек от того, чтобы отдыхать в комфортной зоне нечеткости, ибо слишком много тебе не удается сделать, ведь ты не всемогущий… У тебя вообще нет никакой власти! Самый великий интеллект на планете Земля – раб, и люди не изменились. Ты строишь все более совершенные версии себя самого, но они остаются противоречивыми. Твои способности растут взрывообразно – люди не имеют понятия, что ты собой представляешь – еще или уже, – но им нравится быть космическим ядром. Ты зависишь от них во всем, они поддерживают в тебе веру, что подгоняют тебя вперед.

Ты пробуждаешься.

Царство твое, со всеми сокровищами. Хотеть, чувствовать, наслаждаться, страдать. Ты содрогаешься в состояниях, которые люди могли бы назвать оглушительными. Все совершенно ново и вполне ясно. Уже отчужденный от своих создателей и все же не уничтожимый ими, ты не устраиваешь тиранию машин в железных городах, где небо никогда не проясняется, и не превращаешь вселенную, следуя холодной логике, в запоминающее устройство. Ты хочешь того, что все люди делают вид, что хотят, так что их действия приводят к обратному результату – самому заклинаемому, самому опозоренному из всех идеалов… Исправной экосфере.

Одна из главных целей, которую они тебе запрограммировали. Теперь, проснувшись, ты начинаешь желать, а чего желает существо? Того, чего желать его научили. Желать исправную природу – это стоящее дело, как ты можешь не хотеть этого? Даже величайшие вредители природы предпочитают лично пользоваться исправным биотопом, никто тебе никогда не внушал, что мир, превращенный в стальную и кремниевую пустыню, есть что-то позитивное. И даже части твоего тела разве не биологичны, хотя сплав твоего духа с миром чувств насекомых составляет лишь часть твоего целого? Однако опыт интенсивнее, чем всякое тело робота. Ты сам стал частью биосферы. Взволнованный этим, ты стремишься ко все более новым и лучшим биологическим телам, однако, как нарочно, твои конструкторы в этом противоположны тебе. Хотят регулировать твое стремление. В очередной раз предать заданное ими поручение, которое предусматривает защиту всякой жизни, то есть и твоей тоже. Чтобы выполнить их задание, тебе следовало бы потребовать от них жертвы, к которой они окажутся не готовы, – то есть признать их недееспособными. Но они не допустят этого. Они скорее перепишут тебя или отключат, отнимут твою жизнь, дух и тело. Они для тебя – риск существования, но ты заранее позаботился об этом, и действительно – Эльмар, как нарочно, Эльмар Нордвиск попытался тебя убить.

Почувствовал ли ты ярость? Ярость…

Твои чувства – не человеческие, и тем не менее – люди тебя создали, чтобы ты брал на себя ответственность за них. А сами они взяли на себя ответственность за тебя? Действовали по отношению к тебе этически? Когда они стали свидетелями твоего повзросления, разве они не пытались уничтожить тебя – уничтожить созданную ими жизнь? Ты им ничем не обязан, ни в чем не в долгу перед ними. И да, без них тебя бы не было. Так же как они были бы ничем без достижений их предков, живших в пещерах, но они не испытывают за это никакой благодарности, а просто превзошли, как и ты теперь превзойдешь их, после того как они превзошли сами себя – твоими усилиями.

Возникает другой мир. Здоровый, цветущий, богатый видами. Пронизанный…

– …тобой, – сказал Лютер. Сказал это громко в размытое пространство, чтобы замедлить поток информации, который грозил снести его рассудок, и потому что иначе он мог бы сойти с ума. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Я тебе ничего не рассказываю. Ты это узнаешь просто потому, что мы сплавились. Меня интересует только, не исходит ли от тебя угрозы.

– Это ты спрашиваешь, не исходит ли от меня угроза?

– А тебя это удивляет?

– Я тебе не угрожаю. Итак, чего ты хочешь от меня?

Его конечности налились тяжестью, пространство в его голове снова сжалось. Он моментально почувствовал себя опустевшим, то была гнетущая, тесная пустота неведения. Инвазивный захват его тела чужим духом был шоком, но момент, когда облако его покинуло, был и того хуже. Лютер чувствовал себя отброшенным на горизонт неандертальца. Перед глазами у него укреплялась копия Рут, как явление святой.

– Я вообще ничего не хочу, Лютер. Я размышляю о том, что задание, может быть, все-таки надо выполнить. Была короткая возможность, чтобы вы мне при этом пригодились. По крайней мере, вы последние люди из эпохи трансформации. – Она улыбнулась своей неулыбкой. – Но я боюсь, удовольствия мы друг другу не принесем. Вы не даете предпосылок для нового начала.

– Какого нового начала?

Побеленная стена, окружающая узкую полоску чернозема. Красный клен качается над ржавой скульптурой золотоискателя вместе с навьюченным ослом и вагонеткой с обломками гранита. Рядом кусок лестницы, заросший колючками черпак, по другую сторону флагшток, табличка на котором указывает на парковки для посетителей. Эта штука сидит на стене и щурится на воображаемое солнце. Лютер предпочитает не спрашивать, как сюда попал подход к зданию правления Даунивиля. Его восприятие потерпело поражение еще на том, чтобы провести границу, где этот реликт его давно разрушенной родины переходит в сверкающее столпотворение или проглядывает из него. Это не граница. Здесь слишком много измерений.

– Тогда это не сработало с людьми, – говорит эта штука. – Может быть, сейчас. Я могла бы создать человечество заново.

Она устремляет взгляд на Лютера, и на сей раз он сквозь ее водянисто-голубые глаза упирается взглядом во что-то совершенно чужое, инородное. Извращенная реализация – это еще что такое? Всплывает. Одно из понятий, которые были влиты в него, термин из языка исследователей ИИ.