Тирания бабочки - Франк Шетцинг

– Эльмар? – едва слышный голос. – …вы это?

– Пилар! Наконец-то. С вами все в порядке?

– …внизу с Элли… контрольное помещение… возможно внутрь и потом… активировать. Мне кажется, лучше бы вы были здесь, сейчас…

– Пилар, мы очень плохо тебя слышим.

Шум.

– Вы там все как?

– Окей, да. Не знаю, удалось ли Кенни…

Связь оборвалась. Все более мощные формы перекрывали видимость. Джет явно приближался к центру. Полупрозрачные трубчатые образования парили там, немыслимо изогнутые, провисающие брюхом кое-где до земли, а на своей тонкой стороне впадающие в воронки, раскрытые вверх, будто желая всосать в свои жерла синеву неба. Жутким образом они походили на органические ассимиляции упавших дирижаблей – «Хинденбург» непосредственно перед огненной агонией, дюжины таких «Хинденбургов», – одновременно казалось, что воронки то сужаются, то расширяются, словно винтовые отверстия гигантских морских асцидий. Все здесь объединяло в себе множество аналогий, которыми лишь маскировало свой истинный характер, и чем больше Лютер пытался разгадать функции титанических трубопроводов, тем непонятнее ему они становились, и не оставалось ничего, кроме бессмысленной чужеродности.

Потом они увидели сердцевину – площадь в виде правильного круга, окруженную трубопроводами и радиально испещренную бороздами, центр ее набухал и пульсировал, как будто что-то глубинное устремлялось наружу. И действительно, вздутие раскрылось в тот момент, когда джет «лилиум» пересек периферию круга. Края отверстия, по которым пробегали равномерные волны, начали вытягиваться в хобот или шланг, по которому на поверхность пробивался какой-то большой объект – может, его оттуда что-то выдавливало, и при этом эластичная структура расширялась, слишком явно вызывая параллели с родами, – и потом из канала вылупилась некая капсула, и канал снова увял и сомкнулся, тогда как объект поднимался все выше, оставляя за собой сверкающий дождь. Капли, частицы, живые существа? Солнце сверкало на его оболочке: полированное серебро, смутно органическое. Износостойкое – должно быть: его несло прямо вверх, навстречу перисто-слоистому облаку. А центр круговой площадки снова набух, обозначив очередной старт. Да, именно старт. Ничего такого уж загадочного. Это была именно стартовая площадка. Эльмар остановил джет висеть в воздухе, и они стали свидетелями подъема: поднялся этот хобот с капсулой, не приближаясь к ним, что означало бы переход через Рубикон. Как будто капсула могла среагировать, сбитая с толку гораздо меньшим странным объектом, как бы он не напал на сверкающее облако вокруг нее, и Лютер подумал: значит, есть! Что-то живет в этом городе. Или просто функционирует и осуществляет волю своего давно исчезнувшего конструктора. Вокруг дикость. Неукротимая. Какую они видели у озера – тамошний монстр создавал впечатление прямо-таки вышедшей из всякого управления экологии. Тайные взгляды возможно-людей, их жалкий репертуар. В нем было одно недоверие, без вариантов. Никаких благородных дикарей на постах наблюдения. Никакого предупредительного барабанного боя. Хватать что есть и бежать. Голые светлокожие обезьяны. И он смог это так точно разглядеть? Да, несмотря на расстояние. Древний репертуар. Более глубокое знание, чтение намеков. И также не настоящие обезьяны – просто всего лишь жалкие существа.

– Но это же не ответы, верно? – утвердительно спросила Рут. – Это всего лишь множество вопросительных знаков.

– Мы могли бы подняться выше. – Нерешительность, с какой Эльмар это сказал, прямо-таки требовала возражений. Потому что это значило суметь заглянуть в пасти трубок. Потребность выведать их внутреннюю жизнь противостояла страху получить лицом к лицу то, за что придется расплачиваться душевным покоем, который и без того уже изрядно потрепан. Каждый на борту, казалось, чувствовал то же самое, но раз уж они были здесь…

– Эй! – Джейрон указал вниз. – Да быть того не может.

Его взгляд был устремлен на другую сторону круга. Лютер нагнулся – и тут плоская поверхность между двумя трубками размером с летное поле, которую он, насколько мог припомнить, до этого не воспринимал – вроде бы там все было бугристым и непроходимым? А теперь там сверкала эта платформа, но совсем другое лишило его дара речи. А именно – то, что было на этой платформе: посреди нее одиноко стоял второй джет «лилиум».

* * *

Грейс слушала радиообмен, опустив голову, положив руки на руль «мерседеса».

– Значит, вы снова здесь, – прошептала она.

Джет должен был находиться где-то над перевалом Юба. Может, они будут здесь через пару минут, однако прием был нарушен и полностью оборвался. Что говорило скорее за то, что они заняты осмотром воздушного замка. Ее глаза из-под нахмуренных бровей фиксировали внутренность купола, перед которым была оставлена машина. Перед бывшим ангаром.

– Кенни? – услышала она голос Пилар.

«Кенни здесь нет, моя милочка, – подумала она. – И ты в этом некоторым образом виновата – твое сообщение ему, касательно контрольного помещения».

Это звучало бодренько. Достаточно многообещающе для захвата инициативы. Блестящая была идея – изобразить больную. Старый дурень и вправду ее пожалел.

Она попыталась пожалеть его. Больше из спортивного чувства, но без успеха. В характере Грейс лояльность и предательство с переменным успехом боролись за первенство, не поддаваясь воздействию чувства вины. Она вообще мало чего чувствовала. Ничего из того, что другие черпали пригоршнями и расточительно скармливали своим переменчивым настроениям. В Грейс же всегда было только сухое вещество. С самого рождения ей недоставало каталитической силы для превращения внешних воздействий в удовольствие, волнение и сострадание, как будто она жила в трубе. У других в распоряжении был неиссякаемый резервуар больших эмоций; она же воспринимала связанные с этим проявления как разнообразные формы душевной болезни. В детские и подростковые годы, правда, она кое-что отдала бы за то, чтобы носиться по округе с такой же дурацкой гримасой улыбки. Она многое предпринимала для того, чтобы стать сумасшедшей. Однако безумцы подчеркивали свое врожденное право на нормальность, и Грейс была среди них фриком. Никто не претендовал на ее общество. Правда, в шестнадцать лет ее неприглядное, худое, аистоногое тело за одну ночь превратилось в нечто такое, что начало занимать мужскую часть ее окружения, и она попробовала стать сумасшедшей на этом пути. Но это вызывало у нее только ярость.

Однако эта ярость ее и спасла. Ярость была чем-то новым, интенсивным и большим. Ярость удержала ее от того, чтобы пустить себе пулю в лоб. Ярость давала ей силу, неукротимую силу. А позволить ярости еще и действовать – это оказалось в тысячу раз лучше. Грейс не обладала преувеличенной фантазией, но поставить сумасшедших на колени, выбить из них жалкую однозначную радость и увидеть их страдающими – это вызывало в ней огонь, которого ей так долго недоставало. Так вот каким