Фантастика 2026-75 - Валерий Кобозев

— Значит, это он.

— Не понимаю, к чему вы ведете этот разговор, Ривтьен.

А мне показалось, всё прозрачно. Мне нужны ученики. Состоятельные и заинтересованные в моих услугах. Однако без связей мне сложно пробиться в высший свет. Максим засветится на балагане вроде «Шпаги и даги».

— Хотите попросить Леонарда свести вас с нужными людьми? — догадалась я.

— Нет, — покачал головой маэстро. — Не думаю, что это будет ему интересно. Нищий чужестранец с улицы просит об одолжении…

Судя по выражению его лица, «маэстро» покоробили свои собственные слова, но, видимо, именно они отражали действительность.

— Хотите, чтобы я попросила за вас?

— Это практически одно и тоже…

— Тогда я решительно не понимаю, к чему вы ведете.

— Попросите организовать для вас выход в свет. Нехорошо, когда юная леди взаперти сидит, света белого не видя.

— А вы, значит, соблаговолите меня выгулять? — не смогла сдержать я усмешку.

— А заодно попробую завести знакомства…

— Что мне взамен? — начала торговаться я.

— Я соглашусь на одно занятие в неделю, — предложил Монтелло.

— За один золотой, — повысила я ставки.

— А если поможете найти мне ученика, то и бесплатно, — еще больше задрал планку «маэстро».

Ух ты, какое предложение! А я ведь даже знаю, как такое можно устроить. План зародился в моей голове сам собой.

— Хорошо, я поговорю с Леонардом при следующем визите, — пообещала я. — И хватит уже так смотреть в сторону своей шпаги. Забирайте… А перед уходом оставьте Рафаэлю свой адрес. Я сообщу вам о результате.

Имперец посмотрел на меня волком — понял намек и то, что мы поменялись ролями. Теперь я ему была нужнее, чем он мне... Осталось дождаться Леонарда… Или нет? Не навестить ли мне его самой? Как же я по нему успела «соскучиться»!

Глава 2. Интересно, как выглядит протобер?

Всё началось с боли. Много боли и ничего кроме. Сплошная агония — внутри и снаружи. И только растворившись в ней до конца, я смог осознать, что это была не единственная составляющая этого мира.

Сложно ощутить разницу между «всем» и практически «ничем», если у тебя нет ориентиров. Время и пространство — понятия для тех, кто способен чувствовать контраст. Нигде и ничто... Но однажды нечто все-таки изменилось. Боли стало чуть-чуть меньше, совсем капельку, но этого хватило, чтобы обезумевшее подсознание попробовало ухватиться за этот промежуток.

Пульс. Я чувствовал, как он зарождается где-то и спазмами расходится по моему естеству... А затем на мгновение замирает, даря блаженный покой. Краткое мгновение — тот самый ориентир. Однако от этого стало только хуже. Просыпающееся сознание настойчиво цеплялось за надежду снова испытать это ощущение, превращая его в новую пытку. Время вернулось ко мне и заставило об этом пожалеть. Вечность страданий в ожидании спасительного мига. Раз за разом...

Спустя тысячи лет я осознал, что это божественное мгновение стало приходить чаще. Спустя миллион эти мгновения начали «слипаться», даруя новые, еще неизведанные мной ощущения. Холод. Неравномерный, обжигающий. Это было бесконечно приятней всего, что я испытывал прежде. Зацепившись за это чувство изо всех сил, я погрузился в новую вечность ожидания...

Свет! А вместе с ним и залитый серыми оттенками «холст»... Новые, а если задуматься, то старые образы начали заполнять мою голову. А вместе с ними возвращалась способность связно мыслить и осознавать — глаза мои были широко раскрыты и созерцали сложенный из камня потолок. Почему-то это вызывало во мне дикий восторг.

Такой себе повод для радости, но измученное кошмарным однообразием сознание восприняло это как высшее благо. Я плакал от счастья, потому что видел потолок. Плакал без слез, ощущая, как дрожащие веки, будто набитые стеклянной крошкой, елозят по высохшим глазам. Даже заживо разлагаясь под действием черной гнили, я не испытывал таких мучений. Быть может, тогда меня спасло спасительное забытье? Почему не сейчас?

Боль отступала. Мысли перестали путаться, и приняли стройный ход — умоляя мироздание уничтожить мое корчащийся в муках тело. Спаситель! Ты ведь и правда смотришь на нас небес, помогая заблудшим душам? Умаляю, сделай что-нибудь!

Не знаю, помогли мне молитвы или всё шло своим чередом, но агония отступала. Слух начал возвращаться, а спустя еще какое-то время я смог смежить веки. В уголках глаз, даруя им облегчение, проступили капельки влаги. Зажмурившись, я больше не смог их открыть, однако наконец-то смог не только слышать, но и слушать. И услышанное, надо сказать, мне не понравилось.

— Ты гляди, мясо пошевелилось, — голос был глухой, заплетающийся, немного испуганный.

— Допился ты, брат Фома. Кажись, последний глоток для тебя был лишним, — отвечал ему нетрезвым басом другой.

— Шевельнулся, я тебе говорю, — возмутился первый.

Ну что ты заладил, Фома. Сам же полчаса тому назад в рыло ему пальцем тыкал. Газы небось выходят.

— Да какие газы, олух. Газы другим местом выходят, а этот труп глазьями блымкает. Сам погляди, — судя по звуку, Фома встал и неуверенной походкой приблизился ко мне.

Затем раздались еще одни грузные, шлепающие шаги.

— Дааа... Чудеса... И правда дышит, — голос не Фомы был удивленным. — Как же мы теперь его резать по-живому будем?

— Да ты, братец, дурак! Нам за что платят?

— За что? — удивился басовитый.

— Что бы мертвых резали. А ежели он живой — значит, не наша забота, — просвещал Фома.

— Так, может, его это…

— Ой, брат Кир… Дурак ты дважды!

— Да что ты всё заладил, дурак да дурак, — пьяно возмутился Кир. — У меня от твоей бормотухи совсем мозги как вата стали. Скажи как есть, не юли.

— Они у тебя всегда как вата... Что тут говорить — живой товар всяко подороже будет. Так нам за разделку три креда дадут, а мясо само по себе малость стоит.

— Нуууу? — пытался сообразить Кир.

— По цене потрохов выкупим. А живчика подороже пристроить сможем — монет за двадцать. Если он, конечно, копыта не откинет.

— Двадцать — это хорошо! — захихикал тот, что поглупее.

В это мгновение я почувствовал, как нечто болезненно уткнулось мне под ребро, заставив невольно застонать.

— Во, хороший признак. Стонет, значит, не умер, ты гляди, и чернота с кожи сходить стала. Я поскреб поначалу, думал, краска какая, а нет — вся