Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Но Демидов не упал в обморок. Он засмеялся.

Не тем мягким, обволакивающим смехом, который использовал на банкете. Этот смех был другим — высоким, рваным, с привзвизгиванием на выдохе, как у человека, которого только что ударили под рёбра. Истерический смех. Я слышал такой в приемном покое, когда родственникам сообщали о гибели близкого, и связь между ними и реальностью перегорала, как плавкий предохранитель.

— Сами, — выдохнул Демидов, и его голос дрожал от чего-то похожего на жадность, — сами пришли! Какая удача!

Он обвёл духов взглядом. Его глаза горели лихорадочным блеском, и за налётом паники в них разгорался совсем другой огонь — алчность и расчёт, голод человека, увидевшего перед собой то, о чём мечтал двадцать лет.

— Три древних духа, — произнёс Демидов, и дрожь в его голосе уступила место тому тону, каким коллекционер произносит названия картин в частной галерее. — Три Старейшины в одной комнате. Вы сэкономили мне годы поисков. Ваши Искры будут питать меня десятилетиями. Лучшие батарейки для моего Бича, — он поднял мертвую рукоять, взвесил её в ладони, — которому просто нужна перезарядка.

— Двуногий, — прошептал Фырк мне в шею, — он безумен. Совсем безумен. Он собирается атаковать Совет.

Я это видел. И видел, как правая рука Демидова, все еще сжимающая костяную рукоять, начала мелко подрагивать, и между пальцами, сквозь лайковую ткань, по шву перчатки, просочились фиолетовые нити. Архивариус вкачивал в артефакт собственную Искру, пытаясь реанимировать Бич.

Бич ожил вновь.

Тусклый, жалкий, уже не двухметровая извивающаяся плеть, а огрызок длиной в полметра, мерцающий больным, грязно-лиловым светом, — но живой. Демидов собрал остатки своей немалой силы, влил их в артефакт и ударил.

Бич хлестнул по воздуху, и полоса устремилась к куницe.

Куница даже не шевельнулась.

Черепаха подняла голову. Медленно. Изумрудный панцирь вспыхнул. Свечение было ровным, глубоким, и от него по комнате разошлась волна тепла, сухого и плотного, как от раскаленного камня на солнце.

Фиолетовая полоса Бича добралась до куницы и ударилась о пустой воздух перед ней.

Я ожидал взрыва, вспышки, столкновения двух стихий. Ничего подобного. Бич просто распался. Лиловая энергия рассыпалась на тысячу мелких искр, безобидных, как новогодний бенгальский огонь, и эти искры затухли, не долетев до пола. Фиолетовое свечение погасло, и в руке Демидова осталась рукоять.

По рукояти прошла продольная трещина от набалдашника до самого конца, из неё посыпался мелкий серый порошок, и костяной артефакт рассыпался на две половинки, которые упали на паркет с негромким, деревянным стуком.

Артефакт, переживший, по словам Фырка, триста лет, перестал существовать.

Демидов опустил взгляд на свои пустые руки.

На его лице прошла целая последовательность выражений, которую я наблюдал в замедленном режиме, как просматривают запись кардиограммы во время фибрилляции: сначала непонимание (лоб разглаживается, брови приподнимаются), следом осознание (рот приоткрывается, нижняя губа проваливается вниз), и наконец панический расчёт (зрачки мечутся, фиксируя выходы). Я знал эту последовательность. Так выглядят стадии принятия неизбежного по Кюблер-Росс, только вместо терминального диагноза здесь был терминальный провал.

Демидов вскинул руки.

Без артефакта, голой Искрой, из собственного тела. Между его ладонями замерцал бледный кинетический сгусток — такие применяют в крайнем случае, когда всё остальное уже отказало.

Орёл сорвался с кресла.

Он раскрыл клюв и издал тот же крик. Звук ударил Демидову прямо в лицо, и я увидел, как у Архивариуса от этого крика запрокинулась голова и подогнулось левое колено. Кинетический сгусток между его ладонями расплескался и погас.

Демидов пошатнулся, схватился за край стола, промахнулся мимо столешницы и начал заваливаться на бок.

— Взять его! — голос Серебряного разрезал воздух, как скальпель разрезает фасцию — точно, в нужном направлении, с правильным давлением.

Магистр Канцелярии был уже на ногах. Я не заметил, когда он встал, потому что последние две минуты смотрел на духов. Но Серебряный уже работал: руки подняты, голубое свечение между ладонями пульсирует ровной частотой, блоки идут один за другим, перекрывая Демидову каналы и отрезая Архивариуса от собственной Искры.

Но на помощь ему пришел лишь один оперативник.

Первый — тот, которого я стабилизировал, с трещиной третьего шейного, — остался лежать. Я видел краем глаза, что мой импровизированный валик из фрака по-прежнему держит ему голову, и агент дышит ровно. Хорошо. Второй — с ментальной контузией, которого я перекладывал на бок, — тоже лежал, но уже с открытыми глазами. Третий, тот, что работал с Серебряным до удара Бича, был на ногах и двигался к Демидову с пульсаром наготове.

Они навалились вдвоем. Один схватил Архивариуса за руки, заводя их за спину, второй прижал артефактный пульсар к его затылку. Ментальный блок. Демидов дёрнулся, и по его телу прошла крупная судорога — не эпилептическая, скорее похожая на ту, что бывает при ударе электрошокером: мышцы-антагонисты сокращаются одновременно, тело становится жёстким, как доска, на три-четыре секунды, а потом обмякает.

Демидов обмяк, но не до конца — он ещё стоял в захвате. Серебряный параллельно продолжал давить блоками, и в этот момент куница прыгнула.

Плавным, невесомым прыжком она оттолкнулась задними лапами от паркета, описала в воздухе короткую дугу и приземлилась Демидову на грудь. Оперативники отшатнулись от неожиданности, но удержали Архивариуса. Куница стояла на груди Демидова, вцепившись коготками в разорванный лацкан фрака, и её передняя правая лапа мягко, почти нежно, легла на его грудину, в точку между вторым и третьим ребром, ровно туда, где под костью и мышцами находится верхняя камера сердца.

Демидов выдохнул.

Коротко, судорожно, как человек, которому плеснули ледяной водой в лицо. Радужки у него ушли вверх, остались белки, ноги подломились, и он рухнул. Серебряный и оперативник, державшие его за руки, не отпустили. Они опустили его на пол, и Демидов лёг на спину, раскинув руки, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом.

Куница соскочила с его груди и отошла на два шага. Изящно, как кошка, спрыгивающая с дивана.

Я сделал то, что делаю рефлекторно, когда передо мной падает человек: я подошёл и проверил. Опустился рядом с Демидовым, положил два пальца на сонную артерию. Пульс был. Шестьдесят два удара в минуту, ритмичный, наполнение среднее. Зрачки — одинаковые, средней ширины, реакция на свет сохранена. Дыхание — двенадцать в минуту, ровное, глубокое. Все признаки глубокого медикаментозного сна, только без медикаментов.

— Жив, — сказал я вслух, убирая пальцы с его шеи. — Сознание выключено, витальные функции в