Не тот Хагрид - Алексей Савчук

Следующая часть их отчета касалась другой стороны медали — тех, кто по крови был ближе к Тому, но по духу находился от него еще дальше, чем безумные Гонты. Тех, кто жил на другом берегу реки, в другом мире.

Альберт рассказал, как они, продолжая играть роль столичных чиновников, спустились в деревню и зашли в местный паб. Там, угостив нескольких завсегдатаев пивом и применив легкие, почти незаметные Конфундусы для развязывания языков, они выслушали историю «странной семейки» с холма.

Люди вспоминали Гонтов с суеверным ужасом, смешанным с брезгливостью. Они рассказывали, как после возвращения Морфина из Азкабана — который они, не зная сути, называли просто «той тюрьмой для буйных преступников» — он стал еще невыносимее. Он бродил по лесам ночами, пугая запоздалых путников дикими криками и хохотом, воровал кур, и никто не знал, чем он питается, кроме ворованного алкоголя и, возможно, лесной дичи, которую он убивал магией.

— Одна старуха, сидевшая у камина, сказала мне фразу, которая до сих пор звенит в ушах, — Альберт потер переносицу, словно пытаясь стереть неприятное воспоминание. — Она сказала: «Лучше к Гонтам не ходить, сэр. Там проклятое место. Земля там отравлена. Все, кто с ними связывался, плохо кончали». Она помнила Меропу, мать твоего подопечного. Говорила, что девчонка была жалкой. Ходила за водой к ручью, опустив голову, как побитая собака, в рваном платье даже зимой, и вздрагивала от каждого звука, от каждого резкого движения. Марволо, старый глава семьи, бил ее.

Затем рассказ перешел к поместью Реддлов, которое возвышалось над деревней на противоположном холме, словно замок феодала над хижинами крепостных. Контраст был разительным, болезненным, кричащим.

Роберт описывал большой, добротный каменный дом в георгианском стиле, окруженный ухоженным садом, подстриженными газонами и высокой кованой оградой, чьи пики смотрели в небо как копья стражи. За этими воротами угадывалась жизнь, полная комфорта, тепла и достатка. Там работали садовники в форменной одежде, слуги сновали по двору, выполняя поручения хозяев, из труб шел ровный дымок, и все вокруг дышало незыблемой стабильностью и респектабельностью английской аристократии.

Старший Том Реддл, дед нашего сироты, оказался человеком жестким, требовательным и невероятно гордым, держащим в железном кулаке всю округу. Эсквайр, мировой судья, он владел землями на мили вокруг, нанимал половину деревни на работы и участвовал в местной политике, ревностно оберегая честь фамилии и чистоту репутации.

А его сын, тот самый Том-младший, отец нашего мальчика, шесть лет назад ставший причиной грандиозного семейного скандала, теперь вернулся в лоно семьи и жил так, словно ничего не произошло.

— Местные сплетники охотно делились подробностями, стоило только подлить им эля, — усмехнулся Альберт, но глаза его оставались холодными. — Молодой сквайр исчез на несколько месяцев с какой-то бродяжкой, дочерью того самого сумасшедшего из лачуги. Вся деревня гудела. Потом он вернулся один, без жены, потрясенный, жалкий, говоря, что его «опоили» или «заморочили». Отец устроил скандал, грозился лишить наследства, но в итоге принял блудного сына обратно. Кровь не водица, а земли нужно кому-то передавать.

— Через год он женился на девушке из приличной местной семьи, Сесилии или как там ее, — продолжил Роберт. — Но детей у них так и не появилось. Бог не дал, или, может быть, это последствия того самого приворотного зелья, которым поила его Меропа. Кто знает. Сейчас он ведет жизнь типичного сельского джентльмена — управляет поместьем, ездит на охоту на лис, устраивает обеды и блистает на местных балах.

— Он живет там, в тепле и сытости, — голос Роберта стал жестким, и в нем прорезались металлические нотки презрения, которых я раньше не слышал от отца в адрес маглов. — Он бросил беременную женщину без гроша в кармане, посреди Лондона, зимой. Он даже не поинтересовался судьбой ребенка, выжил ли тот, родился ли вообще. Он просто вычеркнул тот эпизод из памяти как дурной сон, как болезнь, от которой излечился. И продолжает наслаждаться своей привилегированной жизнью, пить вино и рассуждать о высоких материях.

Я слушал этот подробный, леденящий душу отчет, и внутри меня закипала холодная, расчетливая ярость, смешанная с горьким торжеством правоты. Пазл сложился. Картина была полной, и в ней, к сожалению, не было места для сентиментальных надежд на счастливое воссоединение семьи, как в рождественских сказках Диккенса.

С одной стороны весов лежал опустившийся, полубезумный маг-фанатик, живущий в грязи, нищете и ненависти ко всему живому. Для Морфина Гонта племянник-полукровка стал бы лишь объектом для издевательств, рабом или подопытным кроликом для опасных экспериментов. Он бы сломал психику Тома за неделю, превратив его в такого же озлобленного зверя. А то и просто прибил бы без всяких разговоров.

С другой стороны — богатые, чопорные маглы, которые вычеркнули «позорную страницу» из своей безупречной биографии. Они наверняка встретили бы внезапно объявившегося внука-подкидыша с ужасом, отвращением и отторжением. Особенно узнав о его «ненормальности», о тех странных вещах, которые происходят вокруг него. Для Реддлов он был бы живым напоминанием о позоре, о «сумасшедшей бродяжке», которая едва не разрушила жизнь их драгоценного наследника. Они бы сдали его в тот же приют на следующий день, или, что еще хуже, заперли бы в какой-нибудь закрытой лечебнице, чтобы не позорил семью.

Ни одна из сторон биологической родни Тома Реддла не была достойна того, чтобы называться его семьей. Гонты были опасны своей магической деградацией и фанатизмом. Реддлы — своим ледяным равнодушием и сословным высокомерием. Отдать мальчика любому из них означало бы своими руками толкнуть его в ту самую тьму, от которой мы пытались его спасти. Обречь на создание Темного Лорда собственными руками.

Я посмотрел на отца и дядю, сидевших напротив меня с усталыми, но решительными лицами. В свете лампы их черты казались резче, жестче. Я понял, что мы перешли Рубикон. Мы провели разведку, мы собрали факты, и эти факты кричали: «Нет!». Теперь ответственность за судьбу будущего самого опасного волшебника столетия лежала исключительно на нас. Больше не на кого было переложить этот тяжкий груз. Ни на Министерство, ни на Дамблдора, ни на родственников.

— Значит, вариантов нет, — тихо произнес я, нарушая затянувшуюся, звенящую паузу. Мой голос звучал глухо в тишине гостиной. — Никто из них не подходит. Мы одни в этом поле воины.

Роберт медленно кивнул. Он поднял свой стакан, допил остатки виски одним глотком и поставил тяжелое стекло на деревянный стол с глухим, окончательным стуком, прозвучавшим в тишине как приговор судьи:

— Да, сын. Мы одни. И нам придется решать, что делать дальше, потому что оставлять все как есть больше нельзя. Мы не