Не тот Хагрид - Алексей Савчук

можем оставить его гнить в приюте, зная, к каким тяжелым последствиям это приведет для его психики и магии. Но мы и не можем отдать его таким «родственникам», потому что это ничего не исправит. Круг замкнулся.

Глава 60. Родня из мира простецов

С момента того памятного разговора, когда Альберт окончательно принял реальность моего «пророческого дара» и, что важнее, объяснил нам природу защиты, встроенной в саму ткань магии предсказаний, в нашем доме воцарился новый, доселе невиданный порядок. Это произошло не сразу, не по щелчку пальцев, как в дешевых пьесах, а прорастало постепенно — вместе с растущими стопками заказов и пухнущим от банкнот сейфом.

Предрождественская лихорадка, когда мы с отцом и дядей работали на износ, пытаясь удовлетворить ненасытный, почти животный спрос маглов на «Монополию» и «Скрэббл», стала тем горнилом, в котором окончательно переплавились наши отношения. Успех был ошеломляющим, оглушительным.

Мы не просто заработали денег, закрыв дыры в семейном бюджете на годы вперед, — мы сорвали банк. И этот триумф, целиком и полностью основанный на идеях четырехлетнего ребенка, стал последним, железобетонным аргументом, разрушившим стену недоверия между поколениями.

Альберт, который раньше был лишь редким, почти случайным гостем в нашем лесном убежище, теперь практически поселился у нас. Его потертый дорожный саквояж занял постоянное место в гостевой спальне, на каминной полке появились его книги в кожаных переплетах, а сам он стал неотъемлемой частью нашей повседневности, словно так было изначально.

Дед, чья интуиция, отточенная годами службы в Министерстве, всегда была острее бритвы, быстро смекнул, что источник нашего внезапного процветания — не просто слепая удача или гениальность Роберта, а информация. Чистая, концентрированная информация о будущем.

Постепенно, день за днем, сформировалась своеобразная традиция «вечерних консультаций», как я про себя с иронией называл эти посиделки. После ужина, когда посуда была убрана, а в огромном каменном камине ровно гудело пламя, разгоняя зимний мрак, Альберт наливал себе травяного сбора, доставал блокнот в потрепанной обложке и, глядя на меня поверх очков своими проницательными глазами, начинал задавать вопросы.

— Руби, — говорил он с той особой интонацией, в которой искренний, почти детский интерес смешивался с холодным прагматизмом старого чиновника, привыкшего планировать на десятилетия вперед. — Как ты думаешь, что ждет нас через пять лет? Или через десять? Не в магическом мире, нет. В мире денег и стали. Есть ли у тебя видения относительно ситуации в Германии? Что будет с фунтом? Куда движется прогресс?

Поначалу отец заметно напрягался. Я видел, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник кресла, как деревенеет челюсть.

Роберт всегда панически боялся сам, по своей инициативе, расспрашивать меня о деталях пророчеств. Я физически чувствовал этот страх — животный ужас любящего родителя, который боится травмировать ребенка, заставив его пережить кошмарные видения войн, катастроф и смертей.

Психологический барьер стоял между нами прочной, незримой стеной: он видел во мне прежде всего сына, маленького мальчика, которого нужно оберегать от жестокости мира, а уже потом — носителя уникальных знаний.

Но ледяное спокойствие Альберта, его деловой, почти медицинский тон и моя готовность отвечать без истерик постепенно подтачивали этот страх. Видя, что я не бьюсь в припадках, не кричу по ночам и не плачу кровавыми слезами, а спокойно рассуждаю о росте тяжелой промышленности, о появлении пластика, реактивных двигателей и новых видах связи, Роберт начал оттаивать.

К Рождеству наши беседы у очага превратились в настоящий стратегический совет. Я учился виртуозно дозировать информацию, упаковывая свои знания из будущего в обертку «туманных, но верных пророческих озарений».

Я говорил им о том, что эпоха угля и пара уходит в прошлое, что будущее — за нефтью и электричеством. Что скоро мир накроет волна новых синтетических материалов, легких и прочных, которые изменят быт до неузнаваемости.

Я предупреждал, что в Германии зреет чудовищный нарыв, который неизбежно лопнет страшной войной, перекроившей карту Европы, и нам нужно быть готовыми к этому не только магически, но и финансово, чтобы сохранить семью и капитал.

Отношения между нами трансформировались окончательно и бесповоротно. Теперь за этим столом сидели не двое взрослых мужчин и несмышленый ребенок, а три равноправных партнера, объединенных общей целью.

И именно в этой атмосфере полного доверия и интеллектуального единства Альберт, дождавшись подходящего момента, выложил на стол результаты своего последнего, самого тщательного расследования, касающегося судьбы Тома Реддла.

— С боковыми ветвями Реддлов все ясно — это выжженное поле, — Альберт небрежно отмахнулся, словно смахивал невидимую пыль со стола. Его голос звучал устало, но с той категоричностью, которая не оставляет места для сомнений. — Я пробежался по их родственникам сегодня утром. Мне хватило пары часов.

Несколько аппараций, пара аккуратных Конфундусов для разговоров с болтливыми соседками и местными почтальонами. Результат предсказуем до тошноты.

Он поморщился, вспоминая свои визиты.

— Это все та же порода, что и дед Тома. Местечковые аристократы средней руки, которые мнят себя лордами, владея парой гектаров болота. Большинство из них сейчас переживает не лучшие времена: Великая депрессия и кризис сельского хозяйства ударили по ним достаточно сильно.

Они озлоблены, они считают каждый пенни и винят в своих бедах всех подряд — от правительства до иностранцев. Это закостенелые, консервативные жители глубинки, для которых вершина прогресса — воскресная проповедь в церкви.

Альберт постучал пальцем по столешнице, вбивая каждое слово, как гвоздь.

— Никто из них не связан с нашим миром даже косвенно. Для них любое отклонение от «нормы» — это грех или болезнь.

Если мы приведем к ним ребенка, который умеет двигать предметы силой мысли, они не увидят в этом чудо. Они увидят дьявольщину.

Они либо запрут его в подвал, пытаясь «выбить дурь» ремнем и голодом, либо сразу сдадут в лечебницу для душевнобольных, чтобы не позорить фамилию перед соседями. Это тупик, Роберт. Полный, беспросветный тупик.

Он наклонился к своему саквояжу, щелкнул латунными замками и достал толстую, невероятно солидную папку из плотной кожи, перевязанную темно-синей шелковой лентой. На обложке потускневшим от времени золотом был вытиснен сложный, величественный герб: решетка ворот с массивными цепями на фоне геральдического щита, увенчанная герцогской короной.

— Но вот Сомерсеты… — в голосе дяди прозвучали нотки глубокого, почти профессионального уважения, какое бывает у историка, нашедшего потерянный манускрипт. — Это совершенно другая история, джентльмены.

Я поднял все, что смог найти о прямых потомках Джона Гонта. И картина, которая складывается из этих разрозненных фактов, достаточно интересная.

Альберт раскрыл папку, и перед нами легло развернутое, невероятно подробное генеалогическое древо, нарисованное от руки чернилами на длинном листе пергамента. Оно уходило