Темный Властелин идет учиться. Том 2 - Павел Барчук

я уже мысленно перебирал способы, как бы изящно швырнуть в паука ближайшим толстенным фолиантом. Но потом, в момент очередной волны раздражения, поймал себя на том, что отслеживаю, как этот самый гнев рождается где-то в желудке, сжимает диафрагму, заставляет кровь бежать быстрее. А затем в этом месте, в точке сжатия, отозвалась смутная, тёплая пульсация. Не взрыв, не удар. Именно пульсация. Ленивый, сонный отголосок.

— Чувствуешь? — тут же, как стервятник, налетел на меня Алиус.

Я-то чувствовал. Вопрос, как почувствовал он? На расстоянии.

— Это не Тьма. Это её… тень, — скакал вокруг меня алхимик, размахивая лапами и щёлкая хелицерами. — Отражение в эмоциональном состоянии проводника. Запомни это ощущение. Это точка входа. Дверная ручка. Перестань ломиться в запертую дверь плечом — найди ручку.

Мы договорились встречаться каждую ночь после отбоя. Алиус пообещал подготовить ряд алхимических препаратов (совершенно легальных, чтобы не привлекать внимания), которые помогут стабилизировать шаткую связь между духом и телом. А ещё — порыться в архивах на предмет возможного интереса моего безумного папаши к Десятому миру. Очевидно, если он запихнул меня сюда, интерес точно есть.

Когда я, усталый, с противоречивыми чувствами — от злости до щекочущего нервы азарта — покидал архив, из-за стеллажа у выхода высунулась ободранная физиономия Гнуса.

— О! Его императорское высочество пожаловали! — усмехнулся я, склонив голову в ироничном поклоне. — Что такое? Батюшка не признал у себя наличие ещё одного чада?

— Очень смешно, — буркнул Гнус. Затем выглянул из-за меня и со слезами на глазах запричитал: — Хозяин… Он… он вернулся? По-настоящему?

В его писклявом голосе звучали такая радость и собачья преданность, что аж покоробило. Гнус не просто слуга. Он был творением Алиуса, живым свидетельством его экспериментов. И при этом буквально боготворил алхимика.

— Да, — буркнул я. — Вернулся. И, кажется, надолго. Можешь прекратить свои метания по кампусу и тоже возвращаться.

Гнус взмахнул руками, юркнул в проход и засеменил к Алиусу, странно припадая на одну ногу.

— Босс… — выдохнул пацан, голос его дрожал. — Вы… вы целы. Я думал, вас там задавило насмерть. Я плакал.

Алиус уставился на мальчишку всеми глазами одновременно. Пожалуй, можно было сказать, что паук выглядел растроганным.

— Цел, Гнус. Более-менее. Спасибо тебе за… наблюдательность. Что тут происходило в мое отсутствие?

— О, босс! Непременно всё вам расскажу! — Гнус замотал головой так, что она, казалось, вот-вот оторвётся. Потом покосился в мою сторону и добавил: — Как только останемся вдвоём. Я присматривал тут за всеми! Днём и ночью! И… и за новым хозяином тоже.

— Новым хозяином? — Алиус снова издал клокочущий звук, похожий на смех. — Нет, Гнус. Он не хозяин. Он… деловой партнёр. И наш с тобой шанс на перемены.

Мальчишка смотрел то на паука, то на меня, явно не понимая, но отчаянно стремясь вникнуть и угодить.

— Слушай сюда, — продолжил Алиус. — Ситуация меняется. Нам нужны глаза и уши. Много глаз и ушей. Твоя задача — следить, искать странности. Ты будешь мельтешить везде: среди студентов, в столовой, у профессорских кабинетов, в комнатах персонала. Всё, что услышишь — любые непонятные разговоры, слухи, мелочи — записываешь. Вот.

Одна из лап Алиуса скользнула по нижнему ярусу стеллажа, извлекла оттуда маленький потрёпанный блокнотик в кожаной обложке и короткий, почти истёртый карандаш.

— Всё сюда. Каждый день. Понял?

Гнус с благоговением, будто ему вручали священную реликвию, взял блокнот и карандаш, прижал их к груди.

— Понял, босс! Всё запишу! Каждую мелочь! Я всё вижу, я всё слышу! Гнус — тихий, Гнус — невидимый!

— И чтобы ни слова никому, — добавил я. — Если проболтаешься — узнаешь, что такое настоящая боль.

— Никому, — эхом повторил Гнус и тут же спрятал блокнот за обшлаг рукава. — Молчок. Я знаю, как молчать. Босс учил. Молчать и слушать.

Алиус одобрительно похрустел хелицерами.

— Иди. Начни с ночного обхода. Кухни, подвалы. Послушай, о чём треплется ночная смена уборщиков. Они всегда в курсе самого интересного. И меньше всего ожидают, что их слушает… мальчишка.

— Уже бегу, босс! — Гнус поклонился, затем, пятясь, исчез в темноте между полок, слившись с тенями так быстро и бесшумно, что, кажется, его вообще не было.

— Преданное создание, — заметил я. — И полезное.

— Каждый инструмент хорош на своём месте, — философски прошипел Алиус. — Он видит и слышит то, на что мы с тобой никогда не обратим внимания. Гнус, он как крыса. А крысы… повсюду. В прямом и переносном смысле. Теперь иди. Тебе завтра изображать прилежного студента. А мне… мне нужно обдумать, с чего начать наши поиски в этой каше из лжи и полуправды. И подготовить для тебя первую настойку. Завтра ночью — следующий урок. Не опаздывай.

Я кивнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом, и направился к выходу. Сделка была заключена.

Теперь у меня появился наставник, пусть в виде многоногого язвительного алхимика. Появился шпион, пусть в форме уродливого мальчишки-крысы. Появилась цель, куда более сложная и опасная, чем дурацкий диплом.

А ещё появилась леденящая душу, но чертовски интригующая уверенность: Алиус прав. Мой отец не просто наблюдает со стороны — он где-то здесь, совсем рядом, возможно, дышит мне в затылок и проверяет, не сломался ли его наследник.

Вернувшись в комнату общежития, я присел на кровать и задумчиво уставился на Звенигородского, который мирно похрапывал в своей постели, счастливо пребывая в объятиях сна. Мне бы его безмятежность…

На стене, как бельмо на глазу, по-прежнему висел портрет Морены.

Её ледяной, пронзительный взгляд, казалось, нацелился прямо на меня. Каждый раз, встречаясь с ним, я чувствовал прилив ярости и беспомощности. Эта картина бесила меня неимоверно. А сейчас — особенно. Я решил поговорить с Артёмом и Строгановым. Но делать это в присутствии тётушки Морены, которая через портрет пыталась следить за мной, — нельзя.

Разговор, который запланировал, слишком важен. Мне нужны союзники здесь и сейчас. Не просто полезные идиоты вроде Гнуса, а те, кто уже доказал свою необъяснимую преданность. Те, кто врал ради меня декану, кто встал рядом в драке с Леонидом. Их лояльность была иррациональной, глупой с точки зрения Чернославов, но именно поэтому — ценной. И эту лояльность пора было окупить высочайшим доверием.

Я подошёл к кровати и, не церемонясь, с силой тряхнул Звенигородского за плечо.

— Артём. Просыпайся.

Тот буркнул что-то невнятное, пытаясь закутаться в одеяло.

— Вставай, — мой голос прозвучал жёстко, без права на возражение.

Звенигородский приоткрыл один глаз:

— Оболенский? Ты чего, спятил? Сейчас ночь…

— Вставай и одевайся. Тихо. Это важно.

Что-то в моей интонации заставило Артёма подчиниться. Он сел на кровати, протирая глаза. В его взгляде появилась настороженность,