Темный Властелин идет учиться. Том 2 - Павел Барчук

Ты же сказал, твой отец может быть среди нас. А я, знаешь, не хочу лоб в лоб столкнуться с Темным Властелином. Лучше столкнешься ты. Вы по родственному разберетесь. Не представляю, как в реальности выглядят Тёмные Властелины, но уверен, это крайне опасные личности.

Я посмотрел на удаляющихся второкурсников. Трое парней и две девушки громко смеялись, толкали друг друга и даже близко не походили на моего отца. Он, конечно, вряд ли будет рассекать по кампусу в своем первозданном виде, но и цеплять на себя личину какой-нибудь девицы, точно не захочет.

— Никита, это обычные второкурсники, — терпеливо пояснил я. Хотя, чего уж скрывать, терпение мое было на пределе, — И они не шпионы. Уверяю тебя, шпионы так себя не ведут.

— А как они себя ведут? — моментально оживился Звенигородский, пристраиваясь ко мне с другой стороны.

— Нормально они себя ведут, — вздохнул я. — Как обычные люди. Не оглядываются каждые три секунды, не прячутся за чужими спинами и не падают в кусты при каждом шорохе. Это — первое. А второе — я же сказал, по моим предположениям здесь, в институте, может находится отец. Отец! А не просто какие-то непонятные шпионы. Подглядывает только тётка. Только Морена. А… Ну еще Леонид, конечно.

— А! Вот! Видишь! — радостно воскликнул Звенигородский.

— Вижу, — согласился я.

Потому что не имел ни малейшего желания поддерживать сумасшествие своих друзей. Тем более, оно прогрессировало гигантскими скачками.

За сегодняшнее утро уже сто раз пажалел, что рассказал Артёму и Никите правду. Вообще-то предполагалось, что они станут моей опорой в этой битве за истину. В том и крылся смысл ночных откровений.

Я решил, что мне нужны доверенные надёжные лица. В итоге получил двух психованных смертных, которые везде и во всех видели угрозу.

Они погрузились в свою паранойю с таким энтузиазмом, что это начало напоминать плохую театральную постановку. Когда мы проходили мимо статуи основателя института, Звенигородский вдруг замер и приложил палец к губам.

— Тсс! — прошипел он. — Кажется, статуя смотрит на нас!

— Это бронзовый памятник, Артём, — начал окончательно звереть я, чувствуя как у меня дёргается глаз. — Он не может смотреть.

— А если памятник заколдован? — не унимался Звенигородский. — Или в него вселился…

— Если в бронзовую статую вселился кто-то из моей семьи, — Перебил я Звенигородского, — то у этого «кого-то» явно проблемы с воображением. А я тебя уверяю, Чернославов можно обвинить в чем угодно, только не в отсутствии фантазии. К тому же, кроме отца никто не может вот так запросто шляться по мирам. Иначе мне не пришлось бы находиться в этом сосуде. Хватит! Вы оба ведёте себя как идиоты. Если будете продолжать в том же духе, о моей тайне узнает весь институт. Не потому, что кто-то подслушал, а потому, что вы своим поведением привлекаете к себе всеобщее внимание.

Мои слова, кажется, немного подействовали. Звенигородский выпрямился и попытался придать своему лицу беззаботное выражение, которое получилось скорее болезненным. Строганов перестал изображать мою тень, но продолжал нервно оглядываться по сторонам.

Да уж… А по началу их реакция на моё откровение была совсем другой.

Они не поверили. Совсем.

Звенигородский, услышав признание, что я вовсе не Оболенский, а самый настоящий Темный Властелин, сначала остолбенел. Потом его лицо исказила судорога, и он разразился хохотом. Артем смеялся так громко, так истерично, что я боялся, как бы он не разбудил весь этаж.

— О, боги, Оболенский, — всхлипывал Звенигородский, вытирая слёзы. — Это гениально! «Я наследник престола Тьмы»! А я, значит, принц эльфов! Или, нет, лучше дракон! Никита, а ты кто? Король гномов?

Строганов смотрел на меня широко раскрытыми глазами, явно не понимая, шучу я или нет. В его взгляде читалась надежда, что мне всё-таки приспичило посреди ночи блистать чувством юмора.

Тогда я устало вздохнул и решил не тратить слова. Вместо этого просто… отпустил поводок, позволив Тьме вырваться наружу.

Не полностью, конечно. Всего лишь выпустил крошечную искру. Но в случае с Тьмой Чернославов даже крошечная искра выглядит как локальный апокалипсис.

Комната погрузилась во мрак. Не в обычную темноту. Это был живая, пульсирующая чернота, которая казалось, впитала в себя звук, свет и саму реальность.

Температура упала на десяток градусов. Из углов поползли странные, едва уловимые силуэты, воздух наполнился тихим, леденящим душу шёпотом, в котором нельзя было разобрать слов, но по коже бежали мурашки. Не у меня, конечно. У смертных.

Я стоял посреди этой Тьмы и мои глаза, наверное, светились. Потому что Звенигородский перестал смеяться. Его хохот резко оборвался, превратившись в тихий, испуганный стон. Он вскочил на ноги и отшатнулся так стремительно, что опрокинул стул.

Строганов замер. Он вообще перестал дышать. Я даже испугался, как бы не пришлось откачивать подручного. Лицо Никиты побелело, глаза едва не вываливались из орбит. Он смотрел на меня, в его взгляде был только шок. Чистый шок от столкновения с тем, что не укладывалось в картину мира.

Я выдержал паузу, позволяя крошечной частице Тьмы произвести достойное впечатление на зрителей, а затем велел ей снова спрятаться.

Свет вернулся. Шёпот стих. Силуэты растаяли. В комнате стало обыкновенно и скучно.

Звенигородский медленно подошёл к стулу, поднял его, а потом чуть не сел мимо. Артема вовремя поймал Строганов. Руки смертных дрожали, а зубы выбивали тихую дробь. Никита замер истуканом и громко, безудержно икал.

— В-вот так вот, — проговорил Артём, — Значит… не шутил.

— Нет, — подтвердил я. — И теперь, когда вы поняли серьёзность ситуации, в двух словах расскажу, что происходит.

И я рассказал. Кратко, без лишних деталей. О своей семье, о «Комитете по Унынии», о похоронах отца, о завещании, о том, как дядя Морфеус подсунул мне тело Сергея Оболенского. О портрете Морены, который следит за мной. О том, что отец, возможно, жив и находится где-то здесь, в мире смертных, наблюдая за своим наследником. И о том, что теперь они в курсе, а значит, автоматически становятся мишенями для всех, кто за мной охотится.

Видимо, последняя информация как раз и была лишней.

Смертные слушали молча. Когда я закончил, в комнате снова повисла тишина.

Первым заговорил Звенигородский.

— И что… что нам теперь делать?

— Жить как жили, — пожал я плечами. — Но быть осторожнее. И держать язык за зубами. Если кто-то из моей семьи поймёт, что вы в курсе, для вас это закончится плохо. Очень плохо. Но мне нужна ваша помощь. Потому что во-первых, вы местные. Во-вторых, в три пары глаз мы быстрее увидим истину. В третьих… — я запнулся, но потом все же произнес это слово, — Мы —