Рассказы 39. Тени демиургов - Сергей Пономарев

– Идет!

* * *

– Одним словом, Карамир, это не шутки. Если мы сейчас что-то не предпримем, то лишимся трех последних видов деревьев – и потеряем их навсегда, как до этого Средиземное море, – подвел итог Патрик. Его тирада длилась ровно семь минут и тридцать девять секунд, которые Крауч мог бы провести с Грезой.

– Я все еще не услышал причин для сохранения этих деревьев. Ресурсы, материальные и человеческие, специальное оборудование и земля под твой заповедник – все это дорого обойдется Октавии. Гарантия результата также не стопроцентная. Производство бронзовых деревьев, навскидку, будет стоить муниципалитету в шесть-семь раз дешевле.

– Вождь Всемогущий! – ударил по столу рукой Патрик. Медного цвета жидкость в двух круглых бокалах качнулась. – Можешь ты хоть раз в жизни не думать о своих цифрах! Речь не про оптимизацию, не про деньги. Речь про природу, про спасение жизни, спасение планеты! Это невозможно оценить…

– Все на свете возможно оценить, Патрик. Иногда мы слишком привязываемся к абстракциям. Ценим старое по привычке, не имея для этого больше никаких оснований, кроме сантиментов. Кислород мы теперь получаем промышленным синтезом, в растениях смысла больше нет. Все это пустота.

– Карамир, ты ли это говоришь?! – воскликнул Патрик, хватаясь за голову. – Неужели ты забыл, как было дома? Как там было красиво! Неужели ты не хочешь показать эту красоту следующим поколениям? Неужели ты совсем не думаешь о том, что мы оставим после себя?

– Однажды я умру, Патрик. И постараюсь все забрать с собой, не хочу оставлять эту поганому миру ничего.

Патрик вдруг вскинул на Крауча внимательные полинялые глаза и долго смотрел в лицо своего друга.

– Но ведь это твой мир, Карамир. Ты его истинный создатель, разве ты не…

– Я ненавижу Октавию до самого основания, мне претят эти бездушные небоскребы, этот бесцветный янтарный город, эта пыль…

– Почему же ты тогда не боролся со мной за Средиземное море? Почему упорствуешь в прагматических расчетах и не хочешь помочь мне спасти хоть что-то живое?

– Они отняли все живое у нас, Патрик, с какой стати мне спасать что-то хорошее для них? Они не заслуживают возможности гладить море, вдыхать запах травы или смотреть на солнце сквозь листву деревьев!

– Карамир, ты же не всерьез?.. Тридцать восемь лет прошло с того дня…

– Неважно, сколько прошло и сколько еще пройдет. Этого дня уже никак не отменить. Ни для меня, ни для них.

– То есть вся твоя «Оптимизация», все твои инициативы и идеи, рациональные просчеты – все это просто изощренная месть?

– Я не люблю быть должным, Патрик, – ухмыльнулся Карамир и вдруг прошептал: – Mana ni yaadattu?[6]

– Конечно! Почему ты спрашиваешь? – Патрик все еще глубоко дышал после услышанного, он выпрямился, подозрительно сужая глаза.

– Ammas achi dhaquun baay'ee natti tola?[7]

– Карамир, – выдохнул Патрик, – это больше невозможно. Мне очень-очень жаль. Я был там, в нашей… там, где мы выросли. Там нет ничего. Сплошная ржавая пустыня.

– Ngathola indlela eya yaadattu…[8]

Крауч вытащил из кармана брюк маленькую колбочку с прозрачной бледно-голубой жидкостью. Патрик еще сильнее сузил глаза и вопросительно поднял бровь.

– Это «Греза». Я тайно работал над этим синтетиком шесть лет. В ней запах скошенной травы, росы и сена. Это верный способ попасть домой, Патрик. Я не вру…

– Ты же всегда был противником синтетиков, ты говорил, что это… разрушает твой мозг, делает его менее находчивым…

– Это больше, чем синтетик, Патрик, это дом, настоящий. Держи.

Крауч протянул склянку другу, но тот лишь недоверчиво хмурился. Сомневался. Не верил. Тогда Карамир встал, обошел стол и вложил холодную пробирку в левую ладонь Патрика, зажал его пальцы своими.

– Когда попробуешь – сам все поймешь. Только осторожнее с дозировкой: строго одна пробирка, чтобы отправиться домой. Две – и уже вряд ли вернешься.

Крауч растянул губы не то в оскале, не то в улыбке. Глаза его лихорадочно блестели в тревожном желтом свете уличного фонаря за панорамным окном паба.

– Ну, мне пора, Патрик. Назначь встречу в формальном порядке, и мы еще раз обсудим эти твои деревья. Но поблажек от меня не жди.

Крауч наклонился над сиденьем, помедлил секунду, сгребая с зеленой кожи пыленепроницаемый плащ, надел его. Коротко пожал руку приятелю и выскользнул прочь.

Патрик разжал ладонь, покрутил в пальцах прозрачную «Грезу», убрал ее в карман. Он оделся, напоследок пробежал глазами по их столику – и вдруг заметил что-то на сиденье Крауча. Маленький продолговатый предмет. Стеклянный флакончик. Еще один волшебный синтетик Карамира. Видимо, выпал из кармана его плаща. Патрик заторопился к выходу, но черного лимузина Крауча уже не было видно.

Не горит. Завтра Патрик назначит официальную встречу и попробует отбить деревья, заодно и передаст другу синтетик. Оба флакона. Он скучал по дому, но его дома больше нет: ни в реальности, ни в мечтах. Ему не было необходимости возвращаться туда. Октавия – вот все, что у него осталось.

* * *

Он ступал босыми мальчишескими ногами с черными полукружьями ногтей по мокрой от утренней росы траве. Она щекотала его голени, доставала до колен. Он смеялся звонким детским смехом, бежал изо всех сил, пока легкие не начинали гореть, а потом упал на мягкую землю. Вдыхал ее прелый аромат, хватал зубами длинные ростки травы, закапывал пальцы в рыхлый чернозем. Собирал цветы, кричал что-то птицам, разбил ногой муравейник, кубарем скатился с пригорка. Он почувствовал, как намокла и прилипла к телу исподняя рубашка, присел на колени у шумной реки, смыл землю с ладоней. Увидел в отражении запуганные черные глаза. Руки его дрожали, но он сильно сжал кулаки. Поднялся с колен и упрямо пошел. Ноги плохо слушались, стали ватными, налились свинцом. Его так сильно мутило. Он не думал ни о чем, просто ступал по траве: правая нога, левая нога, правая, левая. Смотрел строго вниз: чтобы не видеть неба, не видеть дыма. Пригорок под ним кончился, и теперь идти предстояло только прямо. Он невольно замедлился, укорачивая шаги, прислушиваясь, принюхиваясь. Ничего необычного. Запах свежескошенной травы, запах сена, запах росы. Зелень и черные проплешины под ногами.

– Карамир! Ты чего там плетешься, тебя только за смертью посылать! – высокий женский голос громом прокатился по бесшумному до этого миру. Он вскинул голову. Ма стояла на крыльце, сложив руки на груди. На ней был старый красный сарафан и белая косынка с желтыми разводами. Каштановые, клоками поседевшие волосы выбивались из-под нее, разлетаясь