Рассказы 39. Тени демиургов - Сергей Пономарев

– Давай застегну. – Бархатный голос жены вывел Крауча из задумчивости. Ее фарфоровые руки перехватили платиновую запонку, ловко защелкнули ее, потянулись к левому рукаву.

– Тебе бывает грустно без причины, Ребекка? – спросил Карамир. Подошел к панорамному окну их пентхауса, коснулся ладонью холодной глади стекла.

Внизу бушевал город, скалился на Крауча острыми клыками-небоскребами. Словно стеклянные сталагмиты, они вспарывали землю, тянули пики к вечно затянутому тучами, серо-песочному небу. Карамир чуть заметно сморщил нос: он терпеть не мог неловкие углы и всегда любил плавные линии. Ребекка была такой – сплошные изгибы, возвышенности и ложбинки – с волнами диких, черных, как ночь, кудрей.

– Грустно? Никогда, милый. – Ребекка подошла по-кошачьи мягко, просочилась своими пальцами между его.

– Там, где я провел детство, было так много красок: зелень травы, синева неба, я рассказывал тебе? Я жил в маленькой деревушке когда-то.

– Милый, слава Вождю, что урбанизаторы вытащили тебя оттуда. Посмотри сам, какой прекрасной ты сделал Октавию, – защебетала Ребекка, завороженно глядя в окно. Внизу угадывались артерии дорог, квадраты жилых районов, прямоугольник центрального парка. В неярком утреннем свете огромные плазменные баннеры-рекламы раскрашивали янтарный, покрытый желтоватой пылью, мир вокруг. Вдруг на одном из них вспыхнул белоснежный полумесяц – улыбка на смуглом лице Крауча. Он подмигнул из рекламного ролика в окно жене.

– Это все ты, любимый, это все твоя заслуга! Вся наша прекрасная Октавия…

– Мне хотелось бы сейчас полежать на траве, вдохнуть ее запах.

– Ты можешь попросить Иллюзион…

– Иллюзион покрасит мои стены в зеленый, но не подарит ощущений! – оборвал ее Крауч. – Или запахов.

– Это вопрос времени, Карамир. Ты что-нибудь придумаешь…

Крауч резко поднял на нее взгляд, поджал губы. Закрыл лицо ладонями и глубоко вздохнул.

– Мне пора, – отрезал он и направился к двери. Почувствовал, как Греза, гонимая норадреналином, заструилась по его венам, потянула за собой, подальше от окна, углов и Ребекки.

* * *

Октавия рвалась в небо упрямым стеклобетоном высоток и убегала под землю сетью разветвленных корней-туннелей. На верхние уровни с подземных парковок выскальзывали электрокары, по нижним расползались, как гигантские черви, черные поезда метро. А средние занимали трущобы. Временно – по подсчетам команды Крауча; последние обитатели этих мест исчезнут из их оптимизированного мира примерно через десять, максимум пятнадцать лет. А может, раньше.

Крауч никогда не спускался ниже минус первого этажа, где прямо у выхода из лифтового холла его ждал тонированный лимузин с личным водителем. Карамир, словно тень, скользнул в металлическое брюхо машины, захлопнул за собой дверь. Автомобиль тронулся, зашуршал по туннелю, вынырнул из дома прямо на Диаметр, в спецполосу номер ноль – с максимальным приоритетом. Кроме Крауча, по ней могли ездить не более десяти людей во всем мегаполисе.

Карамир устало взглянул в окно. Слева поблескивали маячки чрезвычайных служб – полоса номер один; затем стройными рядами двигались темно-синие машины чиновников из министерств – полосы два и три; и, наконец, бесконечным хвостом тянулись электрокары обычных горожан – крайние левые полосы.

Карамир дотянулся до кнопки коммутатора и спросил у сидевшего впереди водителя:

– Сколько мы знаем друг друга, Вильгельм?

Седовласый мужчина выпрямился – начальник редко снисходил до разговора с ним – расправил плечи и, не отрывая глаз от дороги, ответил:

– Десять лет, сэр.

– Не устал ты еще крутить баранку? – Крауч сам не понимал, зачем спрашивал все это.

– Нет, сэр. Ездить с вами одно удовольствие, сэр. С ветерком. Пятнадцать минут – и будем на другом конце Октавии!

– Сколько времени ты потратишь на дорогу обратно, Вильгельм? – Крауч рассеянно бегал глазами по шумоизоляционным щитам вокруг Диаметра. Следил за пыльными разводами на их пластике. Они напоминали ему узоры мрамора в карьере.

Мрамор ему впервые показала Мия: заговорщицким шепотом увлекла вверх по течению реки, заставила переправляться вброд, продираться сквозь колючие заросли дикой малины. Но усилия окупились – камень в карьере был невероятный, как и его сестра. Мия всегда была полна самых невероятных тайн и идей для приключений. Как же хотелось снова бежать по траве, держась за ее горячую ладонь! Крауч вздохнул и скрипнул зубами.

Вокруг был не мрамор, а пыль… Карамир терпеть ее не мог: обидный просчет в его математической модели. Конечно, спасать Средиземное море было нерационально, что бы ни говорил тогда Патрик. Четыре гидроэлектрические дамбы удешевили энергию, дали возможность втрое увеличить сеть метрочервей, а сухопутный путь между двумя континентами облегчил логистику, но эта пыль… Эта мерзкая вездесущая горчичная крупа – ложилась на одежду буквально за секунду. Он три года ломал над этой задачкой голову и пока ничего лучше полиэтиленовых плащей придумать не смог.

– Да добрых два часа на электрокаре будет, сэр, – раздался в коммутаторе скрипучий голос водителя. Крауч вздрогнул – уже забыл, что зачем-то ввязался в светскую беседу. – Но на метрочерве я доберусь за пятьдесят четыре минуты. Отличные эти черви, сэр, удобно вы придумали, чтобы спускаться сразу из дома. Гениально, сэр.

Крауч поморщился.

– Никак не должно выходить двух часов, Вильгельм! По Пятнадцатому Диаметру на восток, даже в пятой полосе, шестьдесят-семьдесят минут. – Цифры всегда спасали Крауча. Он помнил, что Ма перестала кричать на счет четыреста тридцать семь, Мия – на шестьсот шестнадцать. Первая порка железной кочергой в интернате продлилась до ста восемнадцати, а сердце Ралли… остановилось всего лишь на сорока пяти. Прискорбно быстро.

– У меня нет права ездить по Диаметру, сэр, понижающий коэффициент…

– Неужто! Сколько тебе, Вильгельм?

– Скоро пятьдесят шесть, сэр. Год уже как с понижающим коэффициентом в ноль-девять, – ответил голос как будто даже с гордостью.

Система понижающих коэффициентов ценности человеческого времени была одной из самых первых инноваций Крауча. В пятьдесят пять люди лишались права ездить по скоростным магистралям, в шестьдесят – пользоваться метрочервями в час пик, в шестьдесят пять время посещения ими общественных пространств ограничивалось несколькими часами в течение дня. Исключения делались лишь для особо ценных специалистов, чье присутствие в жизни города компенсировало возможные неудобства, связанные с неизбежным старением их тела и мозга. В Октавии каждый был не просто ценен, но оценен. По коэффициенту полезности.

– Угу… – машинально протянул Крауч. Вильгельм явно принял это за знак продолжать беседу.

– И с трущобами вы это здорово придумали, сэр, – убрать их с глаз долой. Они раньше воняли прямо под нашими окнами. Такой жалкий сброд жил там, наглые, зарвавшиеся оборванцы, пятно на лице нашего города, сэр. Я не представляю Октавию без вас, сэр!.. – старик продолжал бубнить что-то, но Крауч выключил