Великий Кузнец - 5 - Анри Олл

моей одинокой фигурой. Ветви пытались хлестать по лицу, корни норовили «поставить» подножку, а за спиной, казалось, дышало само чудовище, составленное из множества глоток. Но постепенно я начал чувствовать ритм. Благодаря двум перстням на выносливость моё дыхание, хоть и было частым, не срывалось в отчаянную одышку. Два других кольца на ловкость заставляли мои ноги находить опору там, где, казалось, её нет: на скользких камнях в ручье, на буреломе, на покатых корнях. Больше скажу: я не бежал от них по-настоящему быстро, я играл с ними.

Как кукушка-подорожник, та самая длинноногая птица, что дразнит койота в пустыне: я постоянно оставался у них на виду. Я позволял им приблизиться на опасное расстояние, видел их оскаленные рты, выпученные от азарта глаза, а затем резко менял направление, нырял под низко свисающую еловую лапу, перепрыгивал через ручей, и они, сгрудившись, сбивались с темпа, натыкаясь друг на друга с проклятиями на устах. Я даже позволял себе изображать усталость: специально спотыкался, замедлялся, делал вид, что вот-вот упаду. Их дикие крики от этого становились только яростнее и азартнее. Они были уверены, что добыча уже у них в лапах.

Так прошло около десяти минут петляний по старому смешанному лесу. Здесь уже почти не было следов человека: деревья были толще, кроны смыкались в сплошной зелёный свод, сквозь который едва пробивался тусклый свет умирающего дня. И именно здесь, мельком, в просвете между стволами гигантских сосен, я увидел нечто иное. Не природное: грубые деревянные постройки и низкий частокол.

Я резко сменил траекторию, сделав широкий крюк, чтобы подобраться ближе, но оставаясь при этом под прикрытием чащи. Благодаря перстням на восприятие детали проступали чётче. Это был не просто временный лагерь, как-то первое логово у ручья. Это был настоящий острог. Частокол из заострённых, кривых брёвен высотой в человеческий рост окружал площадь размером с добрую усадьбу. Внутри виднелись приземистые, крытые дерном и ветками хижины, сложенные из грубо обработанных плах. Дымок из нескольких отверстий в крышах: все же кто-то из них использовал огонь. Наверняка, здесь был их основной опорный пункт, их деревня, их крепость в этих лесах. Вон даже часовые: пара уродцев в каких-то кожанках, с копьями, лениво прохаживалась по импровизированному «парапету».

Я понёсся параллельно частоколу, на расстоянии примерно полусотни шагов, чтобы меня хорошо видели. Меня заметил один из часовых и что-то прокричал, тыча пальцем в мою сторону. Из-за ограждения поднялся переполох, гнавшиеся за мной начали перекрикиваться со своими стражниками. Однако я не дал им времени: описав дугу, я рванул в противоположную сторону со всей мощи, в самую гущу тёмного почти непроходимого ельника, и через несколько десятков шагов просто исчез из их виду.

Сначала был грохот приближающейся толпы. Потом растерянные крики. Постепенно их активность стала стихать. Крики перешли в ворчание, потом в неразборчивый спор. Ещё какое-то время слышались отдельные голоса позади меня в лесу, но и они затихли. Я выиграл, оторвался, дал Добрыне, Сергею и остальным столь драгоценное время, что им было так необходимо.

И только когда последние звуки погони растворились в поздней вечерней лесной тиши, до меня дошла простая и неутешительная истина: я безбожно потерялся. Лес вокруг был совершенно незнакомым. В пылу погони я не следил за направлением, делал бессчётные повороты, петлял. А теперь почти наступала ночь.

Я посмотрел вверх, сквозь редкие прорехи в кронах. Небо из тёмно-синего, почти фиолетового на западе, где горели последние отблески «солнца», быстро чернело к зениту. Сам центральный кристалл в Аргонисе, должно быть, уже погас или находился в той фазе, когда даёт лишь призрачное алое свечение. Лес наполнялся ночными звуками: тихим, мерным постукиванием какого-то жука, шорохом в папоротнике (может, мышь, а может, и нет), очень далёким, тоскливым уханьем невидимой совы. Влажный, холодный воздух начинал стелиться по земле, проникая под одежду.

Даже с двумя бронзовыми перстнями на восприятие, обострившими слух и зрение, передвигаться в такой темноте было подобно путешествию с завязанными глазами. Я различал тёмные массы деревьев, мог не налететь на ствол, но под ногами была сплошная ловушка из корней, ям, покрытых прошлогодней листвой, и бурелома. Небо, где должны были быть путеводные голубые звёзды, было скрыто плотным переплетением ветвей. Я стоял, прислонившись к дереву и чувствовал, как медленная липкая волна, чего уж греха таить, страха начинает подниматься от живота к горлу. Я был один в незнакомом лесу. Ночь. Вокруг могли бродить не только гоблины…

И тут я увидел свет. Сначала это был лишь намёк, пятно тусклой, холодной синевы где-то впереди, между стволами двух огромных вязов. Я протёр глаза, подумав, что это игра уставшего зрения. Но нет, свет был: издалека он казался не голубым, как звёзды, а скорее слабо-синеватый, с едва уловимым фиолетовым оттенком, как на изломах льда. Он не пульсировал, не двигался, просто висел в темноте, призрачный и молчаливый.

Выбора у меня не было: оставаться на месте среди ночи — значило превратиться в лёгкую добычу для чего угодно. Хотя я всегда, в крайнем случае, мог зажечь свой меч, однако его вряд ли бы хватило на долго. А этот свет, каким бы странным он ни был, означал хоть какую-то точку отсчёта, хоть какой-то феномен, нарушающий абсолютную, слепую темноту. Мысль о том, что я, как мотылёк, лечу на потенциально опасный огонёк, мне не нравилась, но альтернатив не оставалось.

Я медленно предельно осторожно двинулся на свет, ступая так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. С каждым шагом свет, казалось, тускнел, отступал, как бы проверяя мою решимость. Сердце колотилось где-то в горле. А что, если это ловушка? Магия какого-нибудь лесного духа? Или просто гнилушка, светящаяся фосфором? Я почти уже решил, что оно вот-вот погаснет, когда сделал последние несколько шагов, раздвинул перед собой занавес из колючего крыжовника и папоротника-орляка. И свет вспыхнул снова ярче, подтверждая своё присутствие.

Я замер, вглядываясь. Источником света были грибы. Не один, не два, а целая россыпь, небольшая полянка под сенью огромного, полузасохшего дуба, у основания которого зияла чёрная расселина. Они росли на замшелом валежнике, на старых пнях, прямо на влажной, тёмной земле. Они чем-то напоминали мухоморы, только сине-белые: из-под шляпок, из пластинок, и даже, как мне показалось, из самой ножки, исходило то самое сине-голубое свечение. Оно было мягким, не режущим глаза, но достаточным, чтобы осветить саму полянку в радиусе нескольких шагов таинственным, подводным светом. Воздух вокруг них пах странно: не грибным, лесным, а чем-то холодным, металлическим, с едва уловимыми нотками озона, как после далёкой