Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

— Ты ж… — Он поискал слово, повертел его и выдал: — Ты ж скользкий был, как мыло в бане. Я ж думал, всё, плакали деньги. Зинке своей так и сказал: считай, спалили.

— Был, — согласился я. — Больше не буду.

Он хмыкнул, недоверчиво, но конверт убрал во внутренний карман спецовки, а это в переговорах жест окончательный, как подпись.

— Ну… бывай тогда, что ли. — И уже мне в спину, когда я развернулся: — Слышь! А чего это ты?.. Ну… того. Исправился?

— Табуреткой прилетело, — ответил я честно через плечо. — Помогло.

Обратно я шёл пешком до самого трамвая и не спешил. Вечер стоял тёплый, у гаражей пахло полынью и разогретым за день железом, где-то за боксами переругивались двое насчёт карбюратора, беззлобно, для удовольствия. Внутри у меня было ровно и хорошо. Имя этому чувству я подобрал не сразу, потому что оказалось оно старое, редкое: закрытый тыл. Один долг из трёх погашен, руками, честно, в глаза человеку. Минус восемь. Остались Козловы с их пятью и Андреева с двенадцатью, и это уже терпимо, обычный план работ. С планом работ я жить умею, я с ним, собственно, обе жизни и прожил.

Телефон зазвонил на подходе к трамвайной остановке.

Номер был подписан ещё аферистом, коротко и странно: «Козлов». Я секунду смотрел на экран. Лёгок на помине, дед… Пирожки у него, что ли, опять? Зинаида Петровна грозилась курником…

Я принял вызов.

— Савелий. — Дед заговорил тяжело, и никаким курником там даже близко не пахло. Так говорят люди, которые полдня решались набрать номер. — Завтра сам зайду. Поговорить надо.

— А что…

— Не по телефону, — отрезал он. И, помолчав, добавил тише, и я сбавил шаг: — Про тебя разговор. Про то, что с тобой тогда… случилось.

И положил трубку.

Глава 7

Телефон дёрнул меня из полудрёмы одним коротким звонком, будто трубке не терпелось выложить главное и сбежать. Я нашарил её, приложил к уху. Оттуда, вместо «здравствуй», прилетело:

— Выходи. Стою внизу. С вещами.

Голос деда Козлова я узнал со второго слова, а вот про вещи уточнить не успел, потому что он бросил трубку с той же скоростью, что и вчера. Похоже, у человека была твёрдая жизненная позиция: телефон существует, чтобы сообщать факты, а разговоры разговаривать положено лицом к лицу. Уважаю. У нас так связные работали, только у тех ещё голуби были.

Я сунул ноги в кроссовки, покосился на кроватный гарнизон: рыжий спал в ногах, чёрный в белых носочках оккупировал стул, серый с подоконника проводил меня взглядом дежурного, отмечающего убытие личного состава, и потопал вниз. По дороге прикидывал варианты. Дед с табуреткой, «дело есть», явился лично через полгорода. Либо бабке стало хуже, и тогда плохо, либо… либо второго варианта у меня не находилось, и от этого под ложечкой посасывало. Лечил я её на бегу, в первый свой день, на ощупь и в чужом теле. Если там что-то поехало, исправлю, конечно, но неприятно…

Дед обнаружился у крыльца. Стоял он основательно, как памятник эпохе, в пиджаке поверх свитера, несмотря на тёплое утро, и с двух сторон от него на ступеньке размещался груз: пузатая авоська, из которой выпирали промасленные бумажные свёртки, и объёмистый пакет, из которого торчал угол чего-то клетчатого. Я первым делом прогнал по нему диагностику, дурная привычка, зато успокаивающая: давление повышено, но для его лет терпимо, колени изношены, в правом плече старое воспаление от работы руками. Ничего нового, ничего острого. Уже легче.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Как жена?

Дед зыркнул на меня из-под бровей. Брови у него были выдающиеся, ими можно было подметать плац.

— Плясала вчера, — сообщил он таким тоном, каким докладывают о прорыве канализации. — Под телевизор. Двадцать лет от табуретки до окна за полчаса ходила, за стенку держалась. А вчера — плясала. Соседка зашла, так они вдвоём… это… — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, — в общем, вдвоём.

Внутри у меня отпустило, тихо и сразу. Значит, держится… Значит, суставы, которые я тогда собирал по наитию, торопясь и молясь всем богам сразу, встали как надо и стоят. Двадцать лет она ходила от табуретки до окна. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Убирать улыбку не стал.

— Это хорошо, — согласился я. — Пусть пляшет. Только пусть первое время не с приседаниями, колени ей я укрепил, но им нужно время нарастить своё.

— Скажу, — дед покряхтел, потоптался и выдал главное, глядя куда-то мне за плечо: — Заявление я забрал. Ещё на той неделе ходил, участковый мне тогда мораль читал, мол, в сказки верю. Тьфу. Сказки. Я эту женщину сорок восемь лет знаю, я её походку со спины на слух отличаю. Какие сказки!

Он полез во внутренний карман пиджака, добыл сложенный вчетверо листок и сунул мне. Я развернул. Написано было от руки, крупно и с нажимом: «Я, Андреева В. С., получила от Козлова Н. П. двенадцать тысяч рублей в счёт долга Денисова С. И. Претензий не имею». Подпись, число, всё честь по чести.

Перечитав бумажку дважды, я вскинул глаза на деда. Двенадцать тысяч… Самый тяжёлый кусок из наследства афериста, который я планировал закрывать неделями, лежал у меня в руках погашенным, с подписью и без претензий.

— Зачем? — спросил я просто.

— Бабка сказала, — дед произнёс это как ссылку на устав. — Мы, говорит, должны. За то, что хожу. Пять тыщ наших забудь, а Андреевой отдай, она женщина скандальная, затаскает парня. Я говорю — да он жулик, шар у него стеклянный, свечки. А она мне… — дед скрипнул зубами, явно цитируя по памяти дословно: — «Жулик мне ноги вернул, а ты сорок лет обещаешь полку прибить». И всё. Спорить бесполезно, я и не спорил. Себе дороже.

Я стоял с распиской в руке и быстро раскладывал в голове бухгалтерию. Козловы закрыты лечением. Андреева закрыта дедовыми деньгами. Заявления забраны. Одно касание в первый день, полторы минуты работы с чужими суставами, и оно только что погасило два долга разом. Лечение как инвестиция, с доходностью, которая не снилась ни одному меняле обоих моих миров. Запомним.

— Я вам верну, — пообещал я. — Двенадцать тысяч. Не сразу, но верну.

— Ты мне поговори