Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

тёплая, а тишина за ней стояла обжитая, тёплая, с чьим-то дыханием внутри. Ещё с лестницы я различил две лампы над стойками с клинками, а дальше свет не доставал. Остальное приходилось добирать по памяти да угадывать в серой мути. Маты лежали внахлёст, как всегда, у стены громоздились запасные рулонами, а на самом краю света торчал манекен в стёганке. Зашитый бок его читался даже отсюда. Шов косой, через край, наспех, из-под стежков лез серый ватин. Целитель во мне немедленно поморщился, ведь за такой шов на живом человеке я бы этому неумехе руки оторвал. Стойку с масками темнота съела целиком, так что проверить, все ли они на месте, у меня не вышло.

Стоило мне остановиться в трёх шагах от порога и послушать зал, как фронтовая часть головы проснулась сама. Ещё не решив, надо ли оно мне, я уже раскладывал обстановку по полкам: дверь за спиной открыта, вторая, служебная, в дальнем углу и наверняка закрыта, свет включён с рубильника у входа, значит, тот, кто открывал, внутри. Мне случалось входить в помещения, где могло оказаться что угодно. В половине случаев оказывалось, так что пугаться я не собирался. Но раз уж меня позвали в пустое здание и оставили дверь открытой, я хотя бы посмотрю по сторонам. Диагностика при этом молчала. Радиус у неё короткий, шагов на пять, а я успел привыкнуть, что она бубнит мне под руку без остановки, разбирая на суставы каждого встречного. Тут ей впервые не за кого было взяться. Легче от этого почему-то не стало… Наверху кто-то прошёл в уличной обуви, простучало наискось и стихло; дом над подвалом жил себе дальше и до меня ему дела не было. Куртку я скинул на лавку у входа и двинулся вглубь, не торопясь, по краю матов, где меньше пружинит.

Свистнуло. Коротко, наискось, из темноты правее манекена, и раньше, чем я успел испугаться, мои руки уже вскинулись навстречу. Ладонь легла точно на рукоять, минуя лезвие, большой палец вытянулся вдоль гарды, кисть довернула клинок остриём от себя, гася вращение. Оружие легло в руку так плотно, будто я его положил туда сам.

Секунду я стоял и хлопал глазами, а сердце спохватилось с опозданием на полтакта и застучало вдогонку. Хм-м… А если бы из темноты летел пирожок? Поймал бы, надо думать, за хвостик и развернул начинкой к себе.

От дальней стены отделилась тень, вышла в свет. Первым делом я нашёл взглядом клинок в опущенной руке, уже потом стёганку и маску. Под стёганкой сложения было не прикинуть, зато плечи читались отлично, а шёл человек мягко, с пятки на носок, глядя перед собой и ни разу не задев мат краем подошвы.

Говорить он не стал, просто пошёл на меня длинным шагом. Первый же удар полетел мне в голову с такой скоростью, что я понял главное. Обозначать сегодня никто ничего не собирается.

Вот тут я и сделал то, чего в этом мире не делал ни разу.

Убрал себя. Спихнул сознание на второй план, оставив на первом голые инстинкты.

Это делается одним движением воли, как задувают свечу: гасишь верхний свет, тот самый, которым думаешь и осторожничаешь, и остаётся голое тело со всем, что в него вбито. Тело у меня семнадцатилетнее и недокормленное, а вбиты в него две мои жизни.

Дальше пошло картинками. Пластик щёлкнул о пластик, толчок отдался в руку до локтя. Мой клинок съехал по его клинку к самой гарде и там завяз; я вывернул кисть, снял давление плечом и ушёл вбок, подошва прошуршала по мату. Он достал меня по предплечью, вскользь, так что рука занемела до мизинца. Укол в бедро он подставил себе сам, принял на мышцу, коротко хекнул. Сетка маски близко, чужое дыхание за ней громкое и мокрое.

Голова молчала. Остались руки, ноги и пол.

Знание лежало ниже мыслей и было простым, как вес собственной ладони: он слабее. Замах у него начинается от плеча. Плечо каждый раз говорит на полтакта раньше клинка. После связки он опускает острие, и в третий раз опустит снова.

Он повторился. Я вошёл внутрь его связки, поймал момент, когда острие пошло вниз, ткнул в открытый бок и попал, а осознал это уже после того, как отскочил.

Он озверел и попёр напролом, размашисто, тяжело. Вот тут и началась работа. Я отдавал шаг, отдавал второй, парировал у самой гарды, потому что на сильную часть клинка сил ещё хватало, а на широкие уходы уже нет. В глаза мазнуло светом лампы над стойками. Спина упёрлась в стену, которой я тут не ждал. Пришлось уходить вдоль неё боком, царапая лопатками штукатурку.

Лёгкие драло сухо и горячо, предплечья деревенели, пальцы на рукояти держали больше упрямством, чем силой. Ноги перестали поспевать за тем, что я им приказывал. Клинок потяжелел, потом потяжелел ещё раз…

Он тоже сдавал, дышал уже открытым ртом, слышно на весь зал. Два удара подряд вышли медленнее предыдущих, а третий он не довёл вовсе, остановил на середине и опустил руку.

Мы стояли в двух шагах друг от друга и хрипели.

И вот тогда во мне снова зажёгся свет.

Он стянул маску левой рукой, не выпуская клинка из правой, и уронил её под ноги. Бритая голова, мокрая от пота, шрам поперёк скулы, по которому медленно ползла капля. Диагностика вернулась вместе со мной и тут же взялась за него, потому что деликатности у неё отродясь не водилось. Сердце гнало под сто пятьдесят и сбавлять не спешило, колени изношены оба, правое заметно хуже, левая ключица когда-то сломана и срослась с горбиком. Сорок с небольшим, а износ как у пятидесятилетнего. Сейчас всё это предъявляло счёт разом.

Он отвернулся, уложил клинок на стойку и застыл над ней, опершись обеими руками. Потом обернулся уже с ровным лицом. Дескать, ничего особенного, обычная пятница.

— Проверял… — выдохнул он. Говорил обрывками, между вдохами. — Слова я и так слышал… Надо было посмотреть.

— Могли… бы и… спросить…

— Спрашивал. Ты сказал… прадед… виноват…

Крыть было нечем, так что я шагнул к стойке и пристроил свой клинок рядом с его. Рука после того удара по предплечью висела тяжело, и я машинально прощупал её изнутри. Гематома, мелкая, к утру пройдёт сама. Он проследил за движением, но комментировать не стал.

— Второй заход, — обронил он вместо этого. — Я шёл в голову, ты ушёл скруткой под руку. Покажи!

Я показал на малой