Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Ни одного вопроса. Сосед давно выработал единственно верную тактику и с тех пор ей не изменял.

Работа пошла на удивление ровно, а я, честно говоря, давно так не радовался простому делу. Есть особое удовольствие в том, чтобы делать вещь с нуля, зная при этом, что тебя никто не торопит и под окном никто не умирает. Сушка, навеска, вытяжка: водные отдельно от спиртовых, всё подписано и поставлено в очередь. Тетрадку я реквизировал Димину, ту же самую, в клетку на сорок восемь листов. Передняя половина у меня ушла под анатомию ещё в первые ночи, так что проект я начал писать с конца, с последней страницы. Записи шли навстречу друг другу, как две бригады в тоннеле.

А самым интересным оказался паспорт сырья на каждый пучок. Где собрано и когда, в цвету или после цветения, на сухом склоне или в низине. Половину бабка помнила сама и выложила прямо у прилавка, за второй половиной я вернулся к ней ещё раз, и она полчаса рассказывала мне, какой у неё в этом году был июль. Я записал всё, включая июль.

А потом начал жульничать.

Сушка своим порядком идёт неделями, экстракция тянется сутками, и никакого сезона у меня в запасе не было, только два дня. Так что я клал ладонь на разложенный слой, отпускал в него тонкую струйку тепла и гнал воду наружу, аккуратно, следя, чтобы лист не спёкся и не потерял цвет. Потом то же самое с вытяжками. Подтолкнуть, раскрыть клетку, вытянуть из неё то, ради чего эту траву вообще рвут. Раньше я делал так только внутри живого тела и, скажу прямо, ничего особенного не ждал. Ну какой отклик у сухой травы? А лист под ладонью подбирался, тускнел, отдавал воду и шёл навстречу почти так же охотно, как живое. Я поймал себя на том, что сижу у подоконника и глупо улыбаюсь непонятно чему, а ладонь снимаю с листа неохотно, как будто мы с ним не договорили.

Резерв таял бодро. К вечеру субботы от двенадцати процентов, набежавших за ночь, осталось пять, я закинул в себя три ложки цветочного, дождался, пока в груди разойдётся тёплая волна, и продолжил.

А мерил я честно, тут, простите, никакого жульничества: навески на кухонных весах у Полины, выпаривание досуха со взвешиванием остатка, три повтора на каждую пробу, ромашка контролем. Цифры сходились красивее, чем я рассчитывал, зверобой с сухого склона обошёл низинный больше чем вдвое, отчего я даже присвистнул. Дальше в тетрадке появилась отдельная строчка, честная, обведённая рамкой: «Выборка мала: один сбор в одном месте за одну осень. Для выводов нужен сезон минимум».

К воскресному вечеру у меня было шестнадцать проб, таблица дозировок в два столбца, латынь, которую я вызубрил ночами с телефона, и запах в комнате такой, что заходившая за весами Полина застыла на пороге.

— Ой! Не, ты слушай, а это продавать можно? Ну как ароматерапию! Люди за такое деньги платят, я видела, там за баночку двести с лишним просят!

Коты, разумеется, приняли участие. Серый полосатый с белым пятном на груди обошёл все поверхности по очереди, обнюхал каждую и удалился, ничего не тронув. Видимо, претензий к работе не имел. Чёрного в белых носках я поймал за шкирку над самой кастрюлей, и он обиженно убрёл под кровать. А рыжий улёгся точно на тысячелистник, потому что тот после моей ладони оставался тёплым, и согнать его оттуда мне удалось только вместе с газетой.

Понедельник начался с того, что руководитель клуба поставил передо мной секундомер и скомандовал: «Разминка десять, потом железо». Фехтованием там и не пахло. Приседания с пустым грифом, тяга, канат, планка, потом дыхание лёжа, с блином на животе, пока перед глазами не поплывут пятна. Канат я в первый раз одолел до половины и съехал вниз на горящих ладонях, а руководитель буднично уведомил, сколько мне осталось до узла наверху. Гонял он меня со скучающим видом, будто читал вслух список покупок. В среду я поймал себя на том, что жду пяти вечера с той же смесью тоски и азарта, с какой когда-то ждал разбора у собственного наставника.

Боль пошла новая, заслуженная, от веса, которого тело раньше не таскало. Ночами я разбирался с ней отдельно, по науке: мышцы, потом связки, потом сердце. Связки в коленях перестраивались медленно, как я и рассчитывал. Работа на недели, тут не поторопишься. Возня эта ела резерв, так что я держал его на рабочем минимуме, тратил ровно столько, сколько отрастало за сутки. Мёд расходовал по ложке и пересчитывал банки.

В четверг утром я вышел из общаги с Диминой тетрадкой под мышкой и потопал в главный корпус через двор, раскисший после ночного дождя, обходя лужи по кромке, потому что обувь у меня была одна и сушить её до вечера негде. Внутри тетрадки лежали два дня работы, шестнадцать проб и одна честная строчка про выборку. Снаружи она и выглядела школьной тетрадкой, распухшей от вклеенных листков, с загнутыми углами и следом от кофейной кружки на клеёнчатой обложке.

В дверях аудитории я притормозил, потому что внутри гудело. Двигали стулья, шуршали распечатками, кто-то на четвереньках тянул удлинитель к дальней розетке и просил не наступать. Взглядом я упёрся в кафедру, где уже стояла Ника. Подключала ноутбук к проектору, а на столе перед ней лежала стопка распечатанных слайдов, выровненная по краю столешницы с точностью до миллиметра. Она подняла голову, отметила меня и мою тетрадку. Брови у неё сошлись на волос.

— Денисов. Ты идёшь после Сергея. — Пауза. — На твоём месте я бы всё-таки сделала слайды.

Слайдов у меня не было.

Глава 9

Пока Ника добивала свой доклад, я в третьем ряду решал задачку поинтереснее её слайдов: сколько правды я сегодня могу себе позволить. Выходило, что немного. Ровно столько, чтобы куратор поставил зачёт и не полез выяснять, откуда у детдомовца-первокурсника в голове такие слова. Тетрадка лежала у меня на коленях, нужную страницу я держал пальцем. За десять минут палец успел затечь.

— … таким образом, проект полностью отвечает требованиям методички и плану модуля, — Ника положила указку на кафедру и выровняла её параллельно краю, миллиметр в миллиметр. — Вопросы?

Вопросов у группы не нашлось, да их никто и не искал. Я, впрочем, дослушал честно, хотя аудитория к этому не располагала. Потолок в ней терялся где-то в лепнине, так что всякий звук расползался и