Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

тонкий ручеёк, и всё, что ей нужно для перестройки, доставляется по чайной ложке. Оттого они и растут месяцами. Отложив телефон, уставился в потолок. Ручеёк, значит. А если ручеёк расширить? Маной подстегнуть кровоток точечно, к самой связке, и туда же, малым импульсом, разбудить ткачей, как я будил мышечных ремонтников? Материал подвезём, рабочих растолкаем, а дальше пусть строят сами, по своим чертежам. Медленно, по миллиметру. Форсировать нельзя, канат, сплетённый наспех, рвётся первым, это правило одинаково везде.

К ночи резерв дополз до сорока процентов — спасибо цветочному мёду, которым я подъедался весь день. Дима уснул, отвернувшись к стене, рыжий занял позицию у меня в ногах, чёрный, пользуясь темнотой, всё-таки перетёк на угол пледа. Я сделал вид, что не заметил, потому что стратегический резерв тепла работал теперь в обе стороны. Я лёг на спину, накрыл ладонями колени и развернул контур.

Сначала осмотр. Колени: связки-стабилизаторы, крестообразные внутри сустава, боковые по краям, все родные, целые, но тонкие, как шнурки на парадных сапогах. Для ходьбы годится. Для фехтования, где вся работа идёт с выпадов, со смены направления, с доворота на опорной ноге, какие это связки, одни извинения. Голеностопы того же качества. Понятно, почему вчера на перекатах стопы у меня подламывались внутрь: сустав держался на честном слове.

Я начал с правого колена. Нашёл ручеёк кровотока, тонкую сеточку сосудов вокруг связки, и мягко, самым малым усилием, попросил её раскрыться. Тепло отозвалось не сразу, глубоко под чашечкой набухло, налилось, будто внутрь сустава положили грелку. Пошло! Теперь ткачи. Я опустил импульс ниже, к самим волокнам, и тронул легонько, как трогают плечо спящего часового, которого не хочется пугать. Фибробласты просыпались нехотя, совсем иначе, чем бойкие мышечные ремонтники. Те вскакивали по тревоге, эти поднимались, как старые мастера: куда торопиться, канаты за ночь не плетутся. И правда не плетутся. Кровоток я держал раскрытым, подгонял по нему материал и чувствовал, как стройка тлеет ровным, медленным жаром, которого хватит на дни. В мышце в такие минуты всё вспыхивало пожаром.

Больно было по-новому. Мышечная боль вчера жгла и саднила, честная боль надорванного волокна. Эта тянула изнутри сустава, глухо, ныло под чашечкой и в голени, как ноет зуб, до которого не дотянуться языком, и я знал, что это надолго: связка перестраивается неделями, и все эти недели она будет вот так зудеть на каждом шагу, крепатура без выходных. Терпи, парень… Зато через месяц твои колени перестанут быть столь ничтожными.

Мышцы после связок показались лёгкой прогулкой. По ногам вчерашняя тренировка рассыпала микронадрывы щедро, как сеятель, квадрицепсы, икры, задняя поверхность — всё в мелких светлых рисках, идеальный материал. Ремонтники вскакивали от первого же импульса, белок из двойного ужина и трёх пирожков уже гулял по крови, мне оставалось развозить его по стройкам. Отлаженная работа, вторая ночь по одной карте, я даже позволил себе работать чуть быстрее.

Сердце оставил напоследок, как и в прошлый раз. Положил обе ладони на грудь, прошёл вдоль проводки, узел за узлом, по вычерченной в тетрадке схеме. Там, где три ночи назад дрожало и сбивалось, теперь стояло ровно, мой ремонт держался, и я закреплял его, а не чинил: проглаживал каждый узел, как проглаживают шов, снимал остатки старой дрожи, учил ритм не сбиваться на нагрузке. Сорок секунд дыхалки вчера — это ведь и сердце тоже, и в четверг оно у меня отработает дольше.

Когда я разжал контур, за окном стояла глухая предрассветная синь. Я прислушался к резерву: восемь процентов. С сорока. Связки жрали ману, как раненый гвардеец — бульон, при том что видимого результата не было вовсе: ни силы, ни объёма, только глубокий зуд в четырёх суставах и обещание. Мышцы — послушный народ, дай белок и команду, к утру доложат об исполнении. А связки… Связки — это как ремонтировать мост, по которому продолжают ехать телеги: перекрыть движение нельзя, менять канаты можно только по одному, и любая спешка кончается обвалом вместе с обозом. Самая медленная работа из всех. И самая важная, потому что мост — это то, на чём стоит вообще всё.

Я дотянулся до банки на подоконнике, зачерпнул ложку мёда, подержал во рту, чувствуя, как тёплый толчок расходится из груди. Двенадцать процентов. Ложку я честно заработал. Рыжий перебрался с ног на живот, утвердился и запустил мотор, чёрный на углу пледа даже ухом не повёл, освоился, оккупант. Я лежал под чужим тяжёлым пледом, пахнущим печкой, с котом на животе, с гудящими коленями, и засыпал с чувством человека, у которого впервые за две жизни все долги посчитаны и почти все закрыты. Ещё бы резерв развить…

Разбудил меня телефон, коротко звякнув. За окном было утро, серое и раннее. Я нашарил трубку и поднёс к глазам. Сообщение, номер не записан, но подпись не требовалась. Стиль узнавался с первого слова, скупого, как выстрел:

«Завтра в клуб к пяти. До остальных. Есть дело.»

Я сел на кровати. Рыжий скатился с живота и выразил протест. Разговор. До остальных… С человеком, который вчера бросил мне в лицо, что моя школа старше меня, и поленился копать.

Похоже, он всё-таки решил взяться за лопату.

Глава 8

«Завтра в клуб к пяти. До остальных. Есть дело». Так было в эсэмэске. Без пяти пять я взялся за стеклянную дверь клуба, а она подалась сразу, хотя в этот час её обычно держит замок. Ладонь я задержал на холодном стекле и глянул вниз, на замок. Язычок утоплен, дверь просто прикрыта. Открывали изнутри, а запирать за собой не стали. Внизу, в коридоре, из трёх ламп горела одна.

Пришла эсэмэска вчера, с незнакомого номера, хотя подписи там и не требовалось, потому что стиль узнавался с первого слова. И весь четверг я исправно ждал продолжения, а его так и не последовало. Вечернюю тренировку он отвёл ровно так же, как всегда, погонял всех по кругу, поправил мне локоть на третьем подходе и на выходе кивнул, будто никакой эсэмэски и не было. «До остальных» я тогда прочитал по-простому. Приду на час раньше группы, поговорим о деле. Ага, только вот сегодня как раз пятница, а по пятницам общих занятий вовсе не бывает.

Вниз я сползал по ступеням, держась за поручень, потому что бёдра после вчерашнего гудели ровно и тяжело, а колени я всю ночь перестраивал по миллиметру и трогать их лишний раз не хотел. Из зала на стену впереди падала полоса света, узкая и