Полостан - Нил Стивенсон

рельсы и отсоединять тормозные магистрали. Экономику парализовало. От простаивающего вагонного парка пользы было как от каноэ в пустыне. Отправить на восток несколько теплушек, чтобы очистить товарную станцию от этой напасти, оказалось самым дешевым решением. Так что папина команда красных мало что не пряталась в ожидании, когда сформируют их поезд, а разожгла костер, сварила котелок баланды и устроила разудалый бейсбольный матч, спотыкаясь о рельсы и прыгая через штабеля шпал.

Подошли полицейский и охранник – угостить их куревом и почесать языками. Когда они приблизились к папе – он лежал в тени вагона, читал книжку, – тон их изменился. Дон, вышивавшая в теплушке серп и молот на большом куске кумача, прислушалась.

– Ребята сказали, ты у них главный, – произнес коп с характерным чикагским выговором.

– Значит, так и есть, – ответил папа, – пока они не объявят главным другого.

– Что у тебя за акцент?

– Американский.

– Не умничай.

– Польский, – предположил охранник, и по одному этому слову Дон определила в нем ирландца.

– Почти угадал, – ответил папа. – Русский. Технически украинский.

– Но это ж теперь все одна страна, да? – спросил коп.

– Не столько страна, сколько интернациональное движение.

– Ты принадлежишь к этому движению?

– И горжусь этим.

– Что красный русский делает на ветеранском марше?

– Я красный американец, – сказал папа. – И ветеран.

– Докажи.

Зашуршали бумаги. Дон слышала, как мяч хлопнул о бейсбольную перчатку, и одна из команд взвыла.

– Отчего ты не играешь в бейсбол, как все? – спросил охранник. – По виду ты крепкий.

– Внешность обманчива. Мои легкие видали лучшие дни.

– Он правду говорит, – добавил коп. – Тут написано, пятидесятипроцентная инвалидность. Из-за легких.

– Сочувствую, – произнес охранник. – Туберкулез?

– Газ, – сказал папа. – Половина моего взвода поехала домой в гробах. Я натянул противогаз на секунду раньше.

– Все в порядке, – объявил коп. – Только не устраивай тут нам никаких красных проблем.

Дон знала, что папа думает и что хочет сказать: «Проблемы устраивают ваши хозяева, а мы просто хотим положить этому конец».

– Спасибо. Но если бы я хотел устроить вам проблемы, зачем бы мне, спрашивается, сваливать из города?

– Схлопочешь ты когда-нибудь за свои шуточки, – сказал полицейский, но дольше задерживаться не стал.

– Теперь вы понимаете, отчего я настаивал, чтобы у всех документы были в порядке, – позже сказал папа комитету – полудюжине мужчин и женщин, сплошь членам ИРМ и компартии, притом сплошь настоящим ветеранам и солдатским вдовам. Поезд тронулся часом раньше; они собрались в конце вагона. – Бонусному экспедиционному корпусу позволяют существовать лишь потому, что силы капитализма боятся на виду у всех подавить движение людей, которые за них воевали. Главнокомандующему Уотерсу хватает ума понять: если обнаружат, что в его вашингтонские лагеря просочились самозванцы, все закончится очень быстро. Товарищ Браудер пытался войти в главный лагерь в Анакостии, и его развернули у ворот. Не потому что он генсек компартии, а потому что он не ветеран. Эта мелкая проверка? Просто генеральная репетиция того, что можно ждать дальше.

– Я слышал другое, – сказал Букер Прайор. – Мне говорили, главнокомандующий Уотерс коричневеет на глазах. – Все с любопытством глянули на него. – Не, не в смысле, что он мулат, как я! Я про коричневорубашечников. Уотерс становится фашистом. Вычищает коммунистов. По крайней мере, так я слышал.

– Я уверен, на него сильно давят Бюро расследований и другие органы реакционного марионеточного правительства, поэтому он всячески старается показать, что в движении нет коммунистов. Искренне он действует или из чисто практических соображений, я намереваюсь выяснить. Наши революционные товарищи нашли в Вашингтоне другие места, еще ближе к центрам власти, и там мы сможем поселиться, если тактически выгодно будет для видимости дистанцироваться от главнокомандующего Уотерса.

Позже, когда поезд ехал по берегу озера Мичиган и солнце садилось над прерией, папа позвал Дон подышать воздухом на задней площадке тормозного вагона. Рабочие из поездной бригады, которым он показал профсоюзный билет, охотно их туда пустили.

– Красный закат, – произнес он неизбежную фразу.

– Они все красные, – ответила Дон, – из-за пыли, потому что засуха.

Она любила отца, но неспособность говорить ни о чем другом ее утомляла.

– Просто разреши мне минутку поэзии, моя милая маленькая профессорша.

Папа не курил из-за легких, но жевал табак. Глаза у него увлажнились. Он перегнулся через поручень и сплюнул жвачку на рельсы. Город давно остался позади, вдоль путей тянулись заросли кустарника. Местами на полосе отчуждения бродяги вырубили их и построили длинные узкие лачуги; бока проезжающих составов задевали брезентовые крыши и веревки с бельем. Поезд стучал по рельсам так быстро, что ни бродяги, ни комары не могли его догнать, но не настолько быстро, чтобы хотелось спрятаться от ветра.

– Ты родилась на красной заре, и теперь, хоть я не верю в приметы, мне думается, красные закаты что-то означают. Солнце садится над твоим детством. Ты уже взрослая. Да, знаю, тебе всего шестнадцать, но ты пережила больше, чем многие женщины вдвое старше тебя, а это кое-что да значит. Ты такая большая и сильная; мне с трудом верится, что ты моя дочь.

«Я не твоя дочь, – могла бы сказать Дон. – Покуда ты на грузовом пароходе ехал в Ливерпуль организовывать докеров, тебе наставил рога двухметровый налетчик по имени Джим О’Фаолейн, которого повесили через месяц после моего рождения». Однако она промолчала – пусть любуется дальше. Мужские взгляды были для Дон такой же частью естественного порядка вещей, как сила тяжести. Когда у тебя рост метр восемьдесят и веснушки, взглядов притягивается больше. Она носила джинсы – другой одежды у нее не было. На ранчо это никого не смущало. В метро, по дороге в мамину больницу, женщины в юбках и жемчугах мерили ее взглядом с ног до головы и смотрели неодобрительно. Мужчины пялились так, что на ранчо уже схлопотали бы по морде. По сравнению с этим любящий взгляд человека, уверенного, что смотрит на дочь, был терпимым. Теплым, как нежаркое закатное солнце.

– Будет короткая летняя ночь, а затем новый рассвет, – сказал папа. – Это случится в Вашингтоне.

– Что случится?

– Вашингтон – американский Петроград. Даже география такая же – реки, разводные мосты, дворцы капитала, военные базы, полные подневольных солдат, стонущих под бичами офицеров и ждущих своего часа. Будет Великая Июльская революция или Великая Августовская революция.

До сих пор Дон не услышала ничего нового – такими же мечтами обменивались мужчины за столом в коммуналке, пока женщины готовили им еду.

– Пора обсудить, какой будет твоя роль.

– Варить кашу? Я забыла рецепт.

Он рассмеялся:

– Я всегда видел тебя скорее кем-то вроде Вероники.

Дон почувствовала, что ее секрет грубо обнажили. Разумеется, папа