Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

использовать нас втемную. Получить власть, убрать конкурентов нашими руками, а затем развернуться и ударить в спину. Разорвать союз, закрыть ворота и оставить нас снаружи как последних идиотов. Или, что еще хуже, впустить внутрь и устроить бойню, когда мы будем рассредоточены по Крепости.

В-третьих, лояльность кадетов нашей восьмой Крепости вызывала у меня сомнения. Тульский держал дисциплину железной рукой, но любая власть имеет пределы. Рано или поздно найдется кто-то недовольный, кто-то амбициозный, кто-то готовый воткнуть нож в спину ради личной выгоды. А про смешанную команду трех Крепостей и говорить нечего — это был котел, готовый взорваться в любой момент.

В-четвертых, понятия о том, что такое хорошо, и что такое плохо. Они были мне не чужды, но моя мораль давно стала серой. Серой и смердящей, как дерьмо. Три месяца Игр превратили меня в убийцу, способного зарезать человека во сне без малейших угрызений совести. Я научился смотреть на трупы так же равнодушно, как на камни под ногами. Почти научился.

Но этот захват вызвал у меня отторжение на каком-то глубинном, почти инстинктивном уровне. Буквально две недели назад Росавский приходил к нам с белым флагом, предлагал союз на равных — честный, открытый, взаимовыгодный. И Тульский отказал ему, руководствуясь параноидальной подозрительностью и неспособностью кому-либо доверять.

Теперь же мы собирались захватить его Крепость, создать союз силой оружия, обильно смазав его кровью невинных кадетов. Это было предательством не столько Росавского, сколько самих основ арийской чести, о которой нам столько говорили наставники. Даже на Играх, где формально не было правил, существовали негласные законы. И мы собирались растоптать их.

Я вспомнил лицо Витомира — умное, открытое, с правильными аристократическими чертами, которые выдавали высокое происхождение. Он был достойным человеком, может быть, даже благородным — редкость на Играх. И мы собирались убить его за это. За то, что он пытался играть честно в игре, где честность была синонимом глупости.

— Ты снова размышляешь о добре и зле, — тихо сказал Свят, и я ощутил его беспокойство через связь. — Чувствую, как твои мысли крутятся как белка в колесе. Это не поможет.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Но не могу остановиться.

— Можешь, — возразил Юрий, не поворачивая головы. — Просто не хочешь. Ты пытаешься найти оправдание тому, что мы делаем. Но его нет. Не было и не будет.

Его слова резанули по живому, потому что были правдой. Я действительно искал способ оправдать свое участие в этом предательстве. Убеждал себя, что у нас нет выбора, что это вопрос выживания, что мы просто делаем то, что необходимо. Но все эти аргументы рассыпались в прах, когда я вспоминал о чести ария.

— На Играх нет чести, — добавил Ростовский после паузы. — Есть лишь задача выжить. Выжить любой ценой. Чем быстрее ты это примешь, тем легче станет.

— Я давно это принял, — возразил я. — Три месяца назад. Когда в первый раз убил человека. Проблема не в этом.

— Тогда в чем? — спросил Свят, поворачиваясь ко мне.

В темноте я едва различал его лицо — голубое свечение Рунного купола отражалось в его глазах, превращая их из зеленых в голубые.

— В том, что я больше не узнаю себя, — тихо ответил я. — Три месяца назад я бы ни за что не согласился участвовать в таком. Отказался бы, плюнул Тульскому в лицо, ушел в лес один. А сейчас… Сейчас я сижу здесь и жду сигнала к атаке. Как будто это нормально. Как будто предавать союзников — это обычное дело.

— Росавский нам не союзник, — заметил Юрий. — У нас только пакт о ненападении. Формальность, которую можно нарушить в любой момент.

— Формальность, за которой стоят жизни, — парировал я. — Витомир доверял этому пакту. Верил, что мы не нападем. А мы…

Я не закончил фразу, потому что не мог подобрать слова, которые не звучали бы как самооправдание или обвинение.

Где-то в глубине леса ухнула сова — протяжно, тоскливо, словно оплакивая тех, кто должен был умереть этой ночью. Звук прокатился между деревьев и замер, растворившись в шелесте листвы. Я невольно поежился, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

— Хватит философствовать, — резко сказал Юрий. — Мы все знаем, что это дерьмо. Но мы здесь не для того, чтобы быть благородными рыцарями из древних легенд. Мы здесь, чтобы выжить. И если для этого нужно предать Росавского — предадим. Убить — убьем. Сожрать заживо — сожрем. Таковы правила Игр.

В его словах была горькая правда, от которой я не мог отмахнуться. Юрий всегда был более прагматичным, чем мы со Святом. Он научился принимать реальность такой, какая она есть, не пытаясь искать высший смысл или моральное оправдание.

— Один за всех, — тихо произнес Свят, протягивая руку.

— И все за одного, — ответили мы с Юрием, накрывая его ладонь своими.

Тепло их рук успокаивало, напоминало, что я не одинок в этом безумии. Что рядом со мной братья по крови, которые пройдут со мной через любой ад. Может быть, мы шли неправедным путем, может быть, наши души были запятнаны кровью и предательством, но мы шли вместе, и это было единственное, что имело значение.

Рядом с нами в темноте притаились остальные кадеты — почти все боеспособные кадеты двух Крепостей. Две сотни убийц, готовых по первому сигналу броситься в атаку с мечами наперевес. Я чувствовал их присутствие через общий эмоциональный фон — нервное напряжение, нетерпение, страх, жажду боя. Все это смешивалось в единый коктейль, от которого голова шла кругом.

Тульский призвал даже хранителей Рунных камней — меня и Милослава Чердынского из двенадцатой Крепости. Того самого парня, которого я не убил в подвале после захвата, пощадил из каких-то непонятных мне самому соображений. Парень был предан Тульскому до мозга костей, готов умереть по его приказу. Интересно, пожалею ли я о своей милости или глупости?

На кон было поставлено все. Наши Крепости — восьмая и двенадцатая — остались практически без защиты, лишь с минимальными гарнизонами. Если кто-то нападет на них прямо сейчас, мы лишимся крова, запасов, всего, ради чего сражались. Но Тульский решил рискнуть, поставив на кон все наши достижения ради призрачного шанса захватить третью Крепость.

Мне было все равно. Такой сценарий выглядел для меня даже предпочтительнее, потому что вел к быстрому окончанию Игр. Я устал. Смертельно устал