"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Чужой старший поднял голову.

— Нет.

— А почему?

— Потому что у нас так не делают. У нас как написано.

— А написано что?

— Что порядок проверен.

В землянке стало тихо тем особым образом, когда тишина относится не ко всем, а к одному человеку. Я в этот момент смотрел на свои руки, и это было единственное, что я мог сделать прилично.

Командир не стал продолжать. Он посмотрел на меня — коротко, один раз — и не сказал ничего.

— Товарищ капитан, — сказал чужой старший, — а вы что скажете?

Я мог сказать многое, и половина из этого была бы неправдой.

— Скажу три вещи, — сказал я. — Первое: у вас в группе есть привычка идти по общей строке и не ставить себе местного предела. Эта привычка есть, я её сейчас слышал, и я её запишу.

— Записывайте.

— Второе: сегодня вы рассыпались при смене площадки в низкой мути, и один человек сел вынужденно и ранен. Это тоже будет записано.

— А третье?

— Третье: из первого второе не следует.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Как не следует?

— Так. Я не знаю, почему вы рассыпались. Вы сами не знаете. Может, дело в мути. Может, в том, что вы шли на остатках и берегли горючее. Может, в разном опыте смены площадок. Может, в привычке. Мне нечем это установить.

— А зачем тогда писать про привычку?

— Затем, что она есть отдельно от сегодняшнего дня, — сказал я. — Она была до этой посадки и останется, если ничего не менять. Чинить её надо за её собственную цену. Что она сегодня кого-то уронила, никто не доказал.

Он подумал.

— Хитро, — сказал он наконец.

— Наоборот, — сказал Костин от печки. — Посадка есть. Вашей причины нет.

— Мне завтра докладывать, — сказал чужой старший. — Что писать?

— Что было.

— Меня спросят про причину.

— Напишете: не установлена.

— У меня такого не примут.

— Может, и не примут, — сказал я. — Тогда напишете второй раз то же самое.

— А если и второй раз не примут?

— Тогда третий.

Он посмотрел на меня и ответил не сразу.

— Вы это всерьёз?

— Я так и делаю, — сказал я. — Пока выходит плохо.

Чужой старший сказал, что запишет так, как я сказал, а там пусть решают.

— Запишите так, как считаете сами, — сказал я. — Иначе завтра вы будете защищать чужую бумагу.

Больше в тот вечер ничего не разбирали.

Потом все разошлись по своим углам, и в землянке стало слышно, как капает с наката: днём натаяло сверху, и теперь оно шло внутрь, находя себе дорогу между брёвнами.

Я лежал и слушал, как оно капает, и считал, сколько мест течёт. Насчитал четыре, потом одно перестало, потом началось пятое в другом углу. Счёт не сходился ни с чем и никому не был нужен; я бросил.

Командир подсел ко мне, когда почти все спали.

— Вы утром сказали, что не будете решать за меня.

— Сказал.

— А если бы Костин ошибся?

— Тогда бы он ошибся сам, и это было бы записано его рукой. Чинить пришлось бы его ошибку. А если бы я его отменил и ошибся сам, следующий отказ он уже сверял бы со мной.

— А он бы перестал?

— Не знаю. Но право уже было бы не только его.

Командир помолчал.

— Они же могли заранее назначить принимающего, — сказал он про чужих. — И никто не настоял.

— Никто.

— Почему?

— Потому что общий порядок уже был написан, а местного вопроса никто не задал. Костин за свой вопрос сразу заплатил перенесённой задачей. В чужой группе цену увидели позже.

— А потом?

— А потом уже поздно назначать принимающего. И всё равно нельзя говорить, что они рассыпались только из-за этого.

Он поднялся.

— Пойду посмотрю, не течёт ли у них.

Ночью полосу катали. Катали бревном на тросе, за трактором: первый проход шёл легко, второй тяжелее, на третьем трактор не дотянул и стал.

Его толкали до утра.

Глава 8

«Три умолчания»

Двадцать второго марта я весь день собирал то, что должно было лечь на стол не мне: два обещанных Ратникову объяснения и всё, что к ним относилось.

Это была странная работа. Я подбирал бумаги против себя, раскладывал их по числам, переписывал начисто те, которые от воды разошлись по сгибам, и на середине дня поймал себя на том, что делаю это хорошо — так же хорошо, как делал бы любую другую.

Хорошо было нельзя.

Полевой штаб в марте переезжал дважды, и бумаги от переездов пострадали больше, чем от чего бы то ни было: их возили в ящиках, ящики стояли в кузовах, кузова заливало сверху и снизу. Половину моих листов пришлось сушить у печки, придавив кирпичом, и на двух чернила разошлись так, что читалось через раз.

— Что переписываете? — спросил писарь, проходя мимо.

— Своё.