Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

этот мятеж, изгнал Денницу и тех, кто последовал за ним, из Своего царства, которое с тех пор стал называть Небесным. А Денница и его Две Сотни установили свое царство на земле, став богами в миниатюре, и на протяжении нескончаемых эонов они ссорились и враждовали друг с другом; и когда Орхолам создал людей, они продолжали ссориться и враждовать, используя людей для уничтожения других людей в своих играх. Ибо Бог любил людей, но люди любили разрушать то, что Он любил.

Шарп сделал огонь поярче.

– Ну что, дитя, похоже это на истории, которые ты слышала?

– Да, – прошептала она. – Да.

Ее сердце колотилось, словно колибри в сетке птицелова.

– Тогда позволь мне тебя разочаровать: половина этого рассказа – ложь. Самая лучшая ложь – это ложь искусная, близкая к правде, не так ли? Для начала, Денница украл не какой-нибудь из меньших светов – он украл сам Свет, как он есть. И именно он с его помощью создал человека. Да-да! И создал его не по своему подобию, но по образу Творца Света и самого Света. Вот почему человек имеет двойственную природу, вот почему мы являемся зеркалами самого Бога, его оборотной стороной, и наши изъяны отражают изъяны модели, а не копий. Денница и его воинство – боги древности. Когда мы поднимаемся на погань, мы восходим к осколкам прежнего великолепия. Мы ничего не узурпируем, ибо мы созданы по образу самого Света, и это не делает нас меньшими сыновьями. Поистине, в каком-то смысле мы – величайшие из всех! Хотя, следует признать, и наиболее уязвимые. С тех самых пор Орхолам ведет с Денницей войну, пытаясь при помощи Призм сковать свет и вновь привести его к покорности. А заодно уничтожить те цвета, которые, как оказалось, его люди не могут контролировать, – такие как парилл.

Шарп вытащил нож.

– Но все это лишь предисловие. – Его лицо исказилось, за пару секунд сменив дюжину различных выражений. – То, чем я занимаюсь… и к чему стремишься ты, Тея… это дело немаленькое. Не убийства – это-то все равно что собирать сачком рыбу на нересте: необходимо, но не достойно глубокого размышления. Но вот это… это серьезно. Да посмотри же! Повернись сюда.

Он пнул ее – сильно, прямо в почку. Тея перекатилась, хватая ртом воздух. От такой неожиданной жестокости – без всякой причины! – после того, как он какое-то время был так спокоен и уравновешен, к ее глазам вновь подступили слезы. Она понятия не имела, что должна увидеть.

– Что? – спросила она. – Что?

– Вот это, глупышка!

«Он что, показывает мне полу своего плаща?»

– Плащ? – спросила Тея. Какую-то небольшую мышцу в ее спине стало сводить, и она непроизвольно застонала.

– Вот именно. Плащ! Скажи мне, Тея, мерцающие плащи – что это такое? Что они делают?

Она не могла понять. Чего он от нее добивается, помимо очевидного ответа? Ждет ли ее новая боль, если она ответит неправильно?

– Ты становишься невидимым? – неуверенно предположила Тея, приготовившись к следующему пинку.

– Совершенно верно, – отозвался Шарп, снова повеселев. – А что это означает, быть невидимым?

«В каком смысле – что означает? Это самое и означает».

– Я не знаю… Не знаю! Дражайший Орхолам, только не бейте меня больше!

– «Дражайший Орхолам…» – насмешливо повторил Шарп, но не стал развивать тему. – Когда первый мужчина и первая женщина впервые согрешили, что они сделали?

– Не знаю… Им было стыдно… Они были нагими и… и прикрыли свою наготу. Они… они оделись!

– Они оделись, чтобы свет не мог коснуться их кожи. Они сокрыли себя от Орхолама. Хотя, разумеется, от него все равно невозможно скрыться, не так ли?

– Конечно. Ведь Орхолам видит все…

Тея оборвала себя, как только это древнее изречение сорвалось с ее губ. Мертвый Шарп присел на корточки рядом с ее головой.

– Быть невидимым – первое желание грешника. Быть невидимым – значит спрятаться от людей и ангелов, от света и от самого Повелителя Света. Стать «оралам Орх’олам» – скрытым от Орхолама. У древних язычников Тиреи было предание о кольце, которое, если его повернуть, делает тебя невидимым. Конечно же, они не верили в это буквально – никакие кольца не способны ни на что подобное. Это иносказание, повествующее о том, как человек желает поступить с искушениями, которые встречаются на его пути. Ведь чего только не сможет сделать человек, если будет невидим, сокрыт от взгляда богов и людей! И какие только желания в нем не возникнут, если позволить ему делать все, что угодно! Быть невидимым – значит обнаружить истинное состояние своего сердца. Для тирейцев эта история была просто поводом для размышления. Для люксиатов, однако, она означает нечто большее. Для них уже само желание спрятаться свидетельствует о том, что человек чего-то стыдится. То есть это человек с черным сердцем! Кто еще пожелал бы спрятаться от света, от истины?

Шарп перерезал ее путы. Не пытаясь встать, Тея продолжала лежать, растирая онемевшие конечности. Ощущение шероховатого пола под щекой казалось странно успокаивающим.

– Так что вспомни об этом, если тебя вдруг посетит желание исповедаться кому-нибудь из них. Это не вызовет у них ничего, кроме подозрения. В их глазах ты будешь запятнанной навсегда, ведь только дикий зверь может пытаться скрыться от Орхолама. Они никогда не будут тебе доверять. Вспомни, что они сделали с прежними извлекателями парилла – а ведь это всего лишь цвет, невидимый для них!

«Они травили нас как зверей. Устраивали облаву за облавой. Потому что боялись. И потому что им хотелось, чтобы цветов было только семь».

Шарп протянул руку и повернул рычажок светильника, полностью его затушив. Комната погрузилась в темноту. Впрочем, даже сейчас тьма не была абсолютной: лучики света просачивались сквозь щели вокруг ставней.

– Скажи мне, Адрастея, – тихо спросил Шарп. – Вот здесь темно. Исчезла ли ты из-за того, что стало темно?

– Нет, – отозвалась она.

– Стала ли ты другой из-за темноты? Выше ростом, может быть? Стройнее? Умнее?

– Нет, – ответила она, не уверенная, к чему он клонит.

– А скажи, доводилось ли тебе, скажем, принимать ванну, и вдруг кто-нибудь входит, а вся твоя одежда в другом конце комнаты?

Тея по-прежнему не понимала, что он хочет от нее услышать – а ей хотелось давать Шарпу лишь те ответы, на которые он рассчитывал. Она села на полу.

– Я… э-э… В прошлом году был случай, когда мы переодевались после тренировки и кто-то спрятал мою одежду, просто в шутку. Вы о чем-то таком говорите?

Он не ответил.

– Как, по-твоему, ты тогда сделала что-либо неправильное?

– Нет, –