Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Я бил его так же, как он бил меня перед Играми. По груди, по спине, по животу, по ногам. Плашмя, чтобы не убить раньше времени. Чтобы продлить агонию. Чтобы Всеволод прочувствовал каждый удар и каждую вспышку боли. Чтобы он понял перед смертью понял — каково это.

Всеволод пытался ползти, пытался уйти от ударов. Его пальцы скребли по черному мрамору, оставляя кровавые следы. Но арена была слишком маленькой, а я — слишком быстрым. Каждый раз, когда парень приближался к краю черного круга, мой меч преграждал ему путь.

Всеволод хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Из его рта текла кровавая слюна, глаза закатывались. Он был на грани потери сознания — и это было бы слишком легким исходом. Слишком милосердным. Слишком быстрым.

Я остановился, дав ему передышку. Позволив прийти в себя, чтобы ясно осознать происходящее. Чтобы ужас ожидания смерти вновь захватил все его существо.

— Поднимайся! — приказал я. — Поднимайся и сражайся! Покажи всем, чего стоит апостольный княжич Псковский!

Он попытался встать. Оперся на руки — те тряслись так сильно, что едва держали вес, и приподнялся на колени. Его меч валялся в паре шагов — там, где он его выронил при первом же ударе. Всеволод потянулся к нему дрожащей рукой.

Я позволил ему взять оружие. Позволил встать на ноги — пошатывающиеся, подгибающиеся, едва держащие его жирного тела. Позволил поднять меч. А потом ударил снова.

На этот раз — по руке, держащей меч. Кости хрустнули, и Всеволод закричал — пронзительно, по-бабьи, так громко, что некоторые гости зажали уши. Меч выпал из онемевших пальцев, зазвенел о мрамор пола, подпрыгнул и откатился в сторону.

Я обвел взглядом зал. Лица гостей были бледными, напряженными. Кто-то отводил глаза, кто-то, напротив, наблюдал с жадным интересом, а кто-то одобрительно улыбался.

Я повернулся к Всеволоду. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо было опухшим от ударов, залитым кровью и слезами, а в синих глазах читалась мольба.

— Прощай, братец.

Я занес меч — не острием, не лезвием, а гардой вперед — и ударил в затылок.

Раздался тошнотворный хруст костей. Тело Всеволода судорожно дернулось и обмякло. Он рухнул лицом вниз на черный мрамор арены, раскинув руки в стороны.

В зале нова воцарилась тишина. Я стоял над телом сводного брата, сжимая окровавленный меч, и чувствовал странную пустоту внутри. Не удовлетворение. Не радость. Не облегчение. Просто пустоту.

Громом среди ясного неба в тишине раздались одинокие аплодисменты.

Я резко обернулся на звук — и опешил. В ладоши хлопал князь Псковский. Хлопал и удовлетворенно улыбался, словно Всеволод был его врагом, а не родным сыном. Словно на его глазах не забили насмерть его собственную плоть и кровь.

Князь медленно подошел ко мне. Его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине зала. Он остановился рядом, бросив короткий взгляд на тело сына — равнодушный, бесстрастный, словно смотрел на дохлую крысу. Затем взял меня за руку — окровавленную, дрожащую, и поднял ее над головой.

— Олег Псковский — первый наследник апостольного Рода Псковских! — Князь обвел тяжелым взглядом гостей, и в этом взгляде была угроза, от которой у многих перехватило дыхание. — Прошу любить, жаловать и подчиняться!

Раздались аплодисменты. Сначала жидкие и робкие — несколько хлопков из разных концов зала. Затем громче. И еще громче. И вот уже весь зал дрожал от оглушительных оваций, словно я совершил великий подвиг, а не забил более слабого соперника.

Лицемеры. Все до единого. Но теперь они были моими лицемерами.

Князь Псковский наклонился ко мне и прошептал — так тихо, что услышать мог только я.

— Это был мой тебе подарок, сын!

Глава 15

Финальное шоу

Великий Новгород действительно велик — и размерами, и размахом, и той особой имперской аурой, которая ощущалась здесь в каждом камне. Столица Империи раскинулась вдоль берегов Волхова подобно драгоценному ожерелью, нанизанному на серебряную нить реки.

Заключительное представление нашего тура проходило здесь, у белокаменных кремлевских стен — в сердце Империи, под взглядами тысяч и тысяч зрителей, собравшихся на грандиозное зрелище.

Некоторые ученые не устают повторять, что прадед нынешнего князя Новгородского нанес огромный ущерб историческому наследию Империи, когда разрушил красные кирпичные стены древнего кремля и воздвиг на их месте новые — из белого известняка. Возможно, они правы в своих академических рассуждениях, но результат превзошел самые смелые ожидания даже записных скептиков.

Белокаменный кремль возвышался над площадью величественной громадой, его стены возносились к небу, а массивные башни с островерхими крышами, устремлялись в небо подобно исполинским стражам, молчаливо наблюдающим за копошащимися у их подножия людьми.

Площадь перед Кремлем была одета в темно-серый гранит, отшлифованный тысячами ног до зеркального блеска. Она раскинулась на добрую версту, способная вместить не менее ста тысяч человек, и сейчас была заполнена почти до отказа. Море голов колыхалось перед сценой, перекатываясь волнами от одного края к другому, и гул толпы напоминал шум прибоя — мощный и завораживающий.

В центре площади возвышался памятник Олегу Мудрому — основателю Империи, первому из Новгородских князей, объединившему разрозненные славянские земли под единой рукой. Бронзовый исполин в стоял на постаменте из черного мрамора, занеся меч над распростертой у его ног трехглавой Тварью. Три головы чудовища извивались в предсмертной агонии, три пасти разевались в беззвучном крике, а между острых, похожих на крылья лопаток, торчало древко копья.

Трехглавых Тварей никто из современников не встречал уже много столетий. Одни ученые полагали, что образ восходит к уже забытому Церберу — мифическому стражу подземного мира из древних легенд, предшествовавших эпохе Единого. Другие утверждали, что такие создания действительно существовали когда-то, во времена Великого Вторжения, и именно они были главной ударной силой Тварей в те далекие годы.

Впрочем, тысячи зрителей пришли сюда не ради исторических достопримечательностей, они хотели зрелища, и зрелище им обеспечивали.

Огромная сцена для нашего выступления была выстроена прямо у кремлевской стены. Ее освещали мощные прожекторы на телескопических мачтах. Они могли залить сцену светом ярче солнечного или погрузить ее в интимный полумрак в зависимости от драматургии момента. Звуковая аппаратура размещалась на отдельных помостах — колонки заставляли дрожать гранит под ногами зрителей и отчетливо слышать слова, шепотом произнесенные на сцене даже на дальних краях площади. Слева и справа от сцены были установлены огромные экраны, транслирующие происходящее на сцене в