Угон инкуба по предварительному сговору - Мария Изгарь

крупных городов, как Эркер, есть еще голодные провинции. Ты и сама к нам не от хорошей жизни прибилась, верно? А там дальше — приграничные зоны с зубастыми соседями, которые с каждым годом отгрызают себе все больше.

О, то есть у нас тут не только с внутренней политикой проблемы, но и с внешней беда? Бывает.

Пока я тянулась к бутылке, чтобы наполнить бокал, принцесса распалялась все больше:

— …священная война Ордена Богини-матери с языческими духами, — без которых, между прочим, не будет нужных артефактов, а как мы тогда будем с мертвыми работать, а? Вот пусть научатся сначала нормально всяких покойных бабок от детей отцеплять, потом уже своими серпами заговоренными машут! Идиотки в рясах!

И вновь Шафталь понесло не туда, куда мне было нужно. Теряем время, у меня глаза уже начинают слипаться.

Глава двадцать первая. Прощание сквозь прутья

Всю ночь меня трясло, я ворочалась и не могла найти себе места. Стоило забыться хоть ненадолго — начиналась цепочка кошмаров. Образы били по нервам бесконечным видеорядом.

Желтый пол, свеча на пуховом платке, горящие поместья дворян, маленькая Ангерона в беззвучном крике с рабским ошейником на шее, мама в бинтах на больничной койке, Григорий с ножом, заживо сгорающая в костре Солиха, на которую я смотрю сквозь щель в шкафу, пока в дверцу стучит умирающий Риз, умоляет меня выйти, рассказать правду, не убивать его так же, как я убила родителей.

Жуткий стук повторялся снова и снова, до тех пор, пока я не проснулась.

За окном едва начало светать. Тонущая в сером полумраке комната показалась мне склепом, а обмотанные вокруг потного тела одеяла — саваном.

На следующем Зимнем водворении я обязательно прижмусь к Янтарной принцессе и расскажу ей про желтую комнату, Лешку и Риза: уходить нужно с чистой совестью.

— Открывай. Сколько ждать?

Так вот кто на самом деле стучал. Я с трудом поднялась с кровати и, кое-как справившись с затвором, толкнула дверь. На пороге темнела сгорбленная фигура в шали, с трубкой в кулаке. Варга.

Бабка тоже выглядела неважно: седой пучок сбился набок, невыспавшееся лицо набрякло морщинами еще больше, трубка потухла и бесполезно болталась в ее руках. Но глаза настоятельницы горели, как у волчицы после удачной охоты.

— Взяли твоего дворянина ночью, — сказала она, тяжело опускаясь на табурет. — Без шума: мои люди свое дело знают. С Ангероной я потом поговорю, чтобы бросила свои эти забавы. Вот ведь дурная девка…

Сердце ухнуло вниз, и последние слова настоятельницы я справедливо приняла на свой счет. Действительно, какая же ты дурная, Янка.

Но все равно, как быстро-то все, оказывается, решается. Только вчера Риз мне в комнате вымученно улыбался и давился собственными чувствами, а стоило сказать пару слов, — и синеглазый «декабрист» уже сидит в застенках, мечется в кольце служителей порядка, которые тоже, наверняка, «свое дело знают». Один донос, ничем не подтвержденный, — и нет человека.

Варга, прищурившись, внимательно за мной наблюдала. Мне не хотелось смотреть на нее, хотя я сама все это запустила: прибежала к ней вчера, выложила про повстанцев, про Риза. Нащебетала с три короба, бабка не могла не отреагировать.

Прокашлявшись, чтобы голос не сипел и не дрожал, я поинтересовалась:

— И что теперь с ним будет?

— А что бывает с теми, кто на корону руку поднимает? — Старуха прикусила холодный мундштук. — Казнят. С такими у нас не церемонятся, дорогуша. Дознаватели побеседуют, вытрясут остальные имена — и на плаху. Это не купеческую тяжбу годами мусолить, тут как на охоте. Либо ты скорый на руку и вернешься домой с добычей, либо заяц успеет удрать.

— А если он не виноват?

Слова вылетели сами. Настоятельница холодно фыркнула, ткнув мне в грудь трубкой.

— Передумала? Вчера-то была уверена.

— Нет, матушка. Просто спросила.

— То-то же. — Варга поднялась, опираясь на столешницу. — Ты все сделала правильно, спи спокойно. Любую угрозу режут на корню, запомни. Так мир устроен, либо ты его за горло, либо он тебя. Будут спрашивать — ты ничего не знаешь. Поняла?

— Поняла.

Дверь за ней закрылась, оставив меня наедине с роем колючих доводов. Каждый клевал со своей стороны, все казались логичными, но боль от этого никуда не девалась.

Бабка все сделала правильно. Бывшая рабыня явно знала цену ошибки лучше меня, но все равно решила, что опасность для храма перевешивает риск убить невиновного. Это не я вынесла последний вердикт, это она решила мне поверить и действовать…

Это не я.

Маленькая Яна снова забиралась в свой шкаф.

Это не я, это не из-за меня.

Мир сужался до узкой полоски света между створками.

Они там лучше знают, сами разберутся. Я ни в чем не виновата.

* * *

Кое-как я дожила до обеда.

Есть не хотелось, но нужно было отвлечь себя чем-то: ходьбой, гулом голосов, знакомыми лицами и запахами. В бывшей комнате Шанны из каждой тени на меня смотрели синие глаза и пробивалась сквозь доски желтая краска. Останусь там — точно свихнусь и сотворю какую-нибудь глупость. Очередную.

В трапезной давали какую-то кашу с кусками мяса, я заставляла себя усиленно жевать и глотать, — но больше для того, чтобы занять рот и ни с кем не говорить.

Рядом сидели Вила и Нив, обе обсуждали что-то из практики Белой: какими благовониями лучше отгонять от людей серохмарь, если прицепилась давно и успела разожраться.

— …не сработает уже. Он против матерой хмари — как щепка против берложника, даже не пощекочет. Там нужна красная язвенница, огневик и живкорень, причем собранный летом, в канун Вызреня. Если их вместе заперчить, перемолоть и по кругу…

Вила рассуждала неторопливо и уверенно, в своей манере. Каждое слово ее весило много и метко распутывало проблему; если не знать, что говорит младшая жрица, можно легко спутать Вилу не просто со старшей, а с кем-то уровня Варги по опыту.

Вот уж кто точно никогда бы не побежал доносить на человека, не разобравшись.

И Гиль бы так не сделала. Графская дочь теперь каждое свое движение рассчитывает на десять ходов вперед. Никаких опрометчивых решений: либо четкий донос без малейшего угрызения совести, либо гробовое молчание, чтобы лучше подготовить стратегию боя.

А Нив…

— Яна, ты в порядке? — Она откликнулась, как будто бы я вслух позвала. Эмпатичная, нежная, бесконечно добрая: такая скорее сама умрет, чем решится отправить на казнь любого, даже отъявленного преступника.

Я подняла на подругу глаза и попыталась улыбнуться:

— Да, просто болею все еще, после бала. Всю ночь сегодня заснуть