Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

рациональными, застолбили за собой хорошие земли, принялись растить кукурузу и тому подобное. Католический же, так сказать, штамм привнесли в американскую жизнь поляки, итальянцы и им подобные, а несколько позже – волна иммигрантов из Ирландии, спасавшихся от «картофельного голода», прибывшие уже после того, как большая часть хороших пахотных земель обрела владельцев. Не имея возможности обзавестись фермами, новоприбывшие сделались кто полисменами, кто подручными каменщиков, кто строительными подрядчиками, кто школьными учителями и так далее. Посему американская католическая традиция, насколько я могу судить, и локализована главным образом в городской среде. Отец Эндрю Грили, самый уважаемый мною священнослужитель, хотя встретиться мне с ним ни разу не довелось, прекрасно это осознаёт и нередко пишет об этом. И мне думается, он прав.

Дж. Дж.: Проявлялась ли эта убеждённость в каких-либо ваших произведениях, или вы просто полагаете, что этому следовало бы уделить внимание кому-нибудь из «традиционных» католических романистов?

Дж. В.: Я думаю, «традиционному» католическому романисту не удастся полностью избежать этого даже при всех стараниях. Если ты христианин, то поневоле писать будешь как христианин. Как ни маскируйся, некоторые, самые прозорливые, маскировку раскусят и скажут: «Ага, да за всем этим кроются христианские воззрения!» Ну а если ты католик, по-моему, выйдет в точности то же самое. Прочтут люди и скажут: «За всем этим кроются католические воззрения». Мне только сегодня кто-то описывал роман Брайана Ламли, а я и спрашиваю: «Он католик?» Романа этого я не читал (из Брайана Ламли я вообще читал очень мало, о чём весьма сожалею, а после встречи с ним на этом конвенте непременно прочту, что удастся найти). Но по общему описанию, как оно мне было изложено, очень похоже, что пишет Ламли с позиций английского католичества.

Конечно, до первой поездки в Англию я думал, что католиков там нет, а если есть, то наверняка повторяют творящееся сегодня в Северной Ирландии, но это же просто жуть какая-то немыслимая: бомбы подкладывают в машины, ребятишек малых убивают с обеих сторон, и всё во имя Иисуса Христа! Менее антихристианских вещей, чем эти убийства соседями соседей, через которые проходит Северная Ирландия, невозможно себе представить! Однако, приехав в Англию, я обнаружил там множество католических церквей, и никто не малевал на них ругательств и камнями в идущих к мессе не швырял – ничего подобного. Мы с Розмари ходили к мессе, когда захотим. Таким образом, отчего бы Ламли не быть католиком? Честертон им явно был, и Толкин тоже. Тот и другой английскими католиками были.

Дж. Дж.: В «Урдском цикле» (назовём его так) очевидно крупную роль играет память, а ещё вы на протяжении всей книги то и дело вводите в игру таинства – по крайней мере, таинство крещения. Во множестве случаев прошедшие воду переживают своего рода смерть и воскресение. И случаев причащения, если не ошибаюсь, также изображено немало.

Дж. В.: Да, но причащений дьявольских, людей, поедающих трупы, с тем чтобы причаститься памяти умерших. И, разумеется, католик, принимающий причастие, причащается плоти Христовой в мистическом смысле. Исполняет то самое, о чём просил Христос, поглощая, вбирая в себя частицу Христа, дабы сделаться чуть более христоподобным, а мы, собравшиеся на мессу, соглашаемся на это, говорим, что хотим больше походить на Христа. Раздающий причастие – священник, или тот, кто ассистирует священнику – говорит: «Тело Христово», протягивает тебе гостию, а ты отвечаешь: «Аминь», – то есть признаёшь, что это вправду тело Христово, после чего принимаешь и поедаешь его.

Дж. Дж.: Ну а кульминацией этой инверсии, очевидно, становится эпизод, где Севериан в действительности поедает мозг предыдущего Автарха. Что это, на ваш взгляд? Ещё одна форма дьявольского причастия или жестокая необходимость? Согласно роману, без этого, кажется, не обойтись.

Дж. В.: Всем этим я хотел сказать вот что: чтоб стать хорошим правителем, нужно ознакомиться с прежними традициями правления – правления данной страной и данным народом, и, разумеется, с личностями тех, кто управлял страной в прошлом. То есть ничего дьявольского здесь нет. Дьявольское – скорее уж Водал с гробокопателями…

Дж. Дж.: Те, для кого всё это лишь способ пощекотать нервы.

Дж. В.: Да, их побуждения тривиальны. Зло – неизменно искажение либо преувеличение чего-либо доброго. Увы, сейчас люди этого не понимают.

Дж. Дж.: Изображены ли в романе другие таинства католической веры? Являются ли различные любовные связи Севериана ложными формами брака или в каком-то смысле символизируют брак?

Дж. В.: Скорее, все они воплощают собой поиски любви – сложнейшую, на мой взгляд, жизненную задачу. На самом деле мы и приходим в жизнь с тем, чтобы найти любовь. И, как вы писали прежде, я вовсе не считаю Севериана образом Христа: Севериан у меня – образ христианина. Человека, рождённого и выросшего в крайне порочной среде, однако старающегося постепенно, шаг за шажком, меняться к лучшему. По-моему, инстинктивное стремление стать лучше заложено в каждом из нас. Некоторые старательно избавляются от него. Зачастую мы губим эту частицу себя, губя в себе детей. Поскольку с ребёнком в каждом из нас она связана – крепче некуда.

Дж. Дж.: То есть идеальная любовь для него – Валерия?

Дж. В.: Нет.

Дж. Дж.: В каком же, на ваш взгляд, месте романа это проявляется?

Дж. В.: Я думаю, что истинный идеал любви для всякого человека есть Бог. Бог, а не другое человеческое существо. Будь здесь моя жена, обиделась бы на это ужасно [смех]. Но нет, я вовсе не хочу сказать, что любить человек может одного только Бога. По-моему, Бог есть окончательный, высший предмет любви.

Дж. Дж.: Совершенно верно. Однако в пределах горизонтов человеческой жизни Севериан не завершил поисков даже к концу романа?

Дж. В.: Само собой.

Дж. Дж.: «Человек человеку волк». Эту сентенцию вы прямо цитируете в «Воине арете» и вообще обыгрываете образ волка очень и очень часто, что наводит на мысли о жанре ужасов. Ужасам были посвящены оба круглых стола, в которых вы принимали участие на этом конвенте. Сам вы в этом жанре не работаете, пишете не просто затем, чтоб потрясти, напугать, однако в романах нередко – причём намеренно – ведёте читателя к шокирующим либо пугающим эпизодам, смею надеяться, дабы внушить читателю реакцию отторжения описанного, будто бы говоря: это скверно, а значит, должно тебя потрясти.

Итак, о волках: к каким мыслям вы надеялись подтолкнуть читателя рассказом «Герой как вервольф», о чём заставить задуматься?

Дж. В.: Я старался заставить читателя задуматься об истинной природе любви между