Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Но позже я осознал, что [Оливер] Норт – человек совсем не такой, каким представлялся мне, а вот Лидди вправду таков, как нужно. Я прочёл его «Волю», книгу потрясающе великолепную, и позволил себе воспользоваться до некоторой степени окарикатуренным образом Лидди.

Таких не слишком-то много, однако люди наподобие [моего] Норта на свете есть. Норт, сам того не сознавая, одержим желанием умереть, с которым не может справиться. Он ищет гибели, и поэтому доводит любое противостояние до уровня борьбы не на жизнь, а на смерть. То есть из тех, кто готов застрелить полицейского, остановившего его, чтоб всего-навсего выписать штраф за превышение скорости. Я ничего не имею против Лидди, вовсе не собираюсь стрелять в него или чем-то ему вредить. Просто думаю, что в «Воле» он изобразил себя личностью изумительной, завораживающей, несколько склонной к саморазрушению.

Дж. Дж.: Ещё один мой вопрос, совершенно вам не понравившийся, относился к роману «Покой». Позвольте изложить собственную позицию, а затем покажите, где и в чём я неправ, и нам, возможно, удастся обсудить, отчего же так вышло. В очередной раз перечитывая «Покой», а перечитывал я его неоднократно, я обнаружил в нём историю, историю о четырёх женихах Оливии. Оливия – оливковая ветвь мира… по-моему, очень напоминает волшебные сказки о нескольких братьях, преследующих некую цель.

Дж. В.: Собственно, в сказках из книги так оно и происходит.

Дж. Дж.: Рука её достаётся Джулиусу Смарту. Тому самому, кто перекупает аптеку. Аптека снабжает людей лекарствами. То есть сеет добро. Благодать. Человек, заправлявший ею прежде, торговал лекарствами крайне вредными, а Смарту это пришлось не по нраву. Смарт положил этому конец. Оливия ему неверна, однако неверность он ей простил. По всему судя, фигура он символическая, центральный персонаж книги. Владеет компанией, где работает Вир, но когда приходит с инспекцией, Вир со товарищи притворяются, будто работают хорошо, на совесть, не желают, чтоб в них видели тех, кто они есть на деле. И всё это указывает на его символичность, превращает Смарта в фигуру, являющую собою образ Христа… однако эти идеи вы опровергаете. Остаётся только гадать почему.

Дж. В.: Работая над книгой, я уж точно ни о чём подобном не подозревал. И это, наверное, лучший из имеющихся у меня ответов.

Дж. Дж.: Но ведь в книге он получился символичным? Центральной фигурой?

Дж. В.: Делать Смарта фигурой символической я не собирался и не считаю его таковой. Задумывался он как обычный американец из среднего класса. Если что-то и символизирующий, так всего-навсего рабочие массы, нижний слой среднего класса Америки.

Дж. Дж.: О’кей, ещё я хотел спросить о «Покое» вот что. Вопрос возник во время вчерашней дискуссии, когда один из участников круглого стола сказал, что пробовал написать традиционный роман, но книга сложилась в голове лишь после того, как он, наконец, дополнил замысел элементом фэнтези. «Покой» очень часто воспринимают не как историю о призраках, не как роман с какими-либо элементами сверхъестественного, но попросту как этакий внутренний монолог, размышления старика. Отчего же он не таков? Иными словами, отчего вы просто не написали «Покой» от лица некоего старика, размышляющего о собственной жизни? Что за дополнительное измерение, какие новые возможности внушили вам желание превратить роман в воспоминания усопшего?

Дж. В.: Прежде всего мне хотелось придать воспоминаниям сверхъестественную силу, которой не может оказаться у размышляющего над собственной жизнью старика. Хотелось воссоздать комнаты, знакомые ему ещё в ранней юности, а сделать этого не мог бы никто – тут нужен некий сверхъестественный рычаг, выверт ума или ещё что-нибудь в том же роде. Хотелось создать некоторую взаимосвязь, взаимодействие запомнившегося с реалиями настоящего времени, а при помощи обыкновенных воспоминаний этого не достичь.

Дж. Дж.: О’кей… и всё равно этот роман очень и очень прустовский.

Дж. В.: Согласен, прустовский. Я вообще страстный поклонник Пруста. Прочёл «В поисках утраченного времени», наверное, два с половиной раза, а больше не перечитываю, поскольку, взявшись за него, прекращаю читать всё прочее. К несчастью, в моём положении необходимо прочесть очень многое, как ради собственного удовольствия, так и во исполнение долга перед окружающими, хотя бы ради выбора рекламных цитат, не говоря уж об изучении материалов, необходимых для текущей работы, вроде документалистики, научно-популярных книг и тому подобного.

Дж. Дж.: Как мне известно, на этой конференции вам ещё предстоит решать, какой из романов будет удостоен премии, а для этого требовалось прочесть их все.

Дж. В.: Ну, все пришлось, по крайней мере, начать… однако Всемирная премия фэнтези присуждается не только за лучший роман, но и за лучшее нехудожественное произведение, и за лучший сборник рассказов, а также за лучший рассказ.

Дж. Дж.: Да уж… читать – не перечитать!

Дж. В.: Вот именно. И единственный способ с этим управиться – начинать каждое из произведений и читать до тех пор, пока не поймёшь: «Нет, за присуждение премии вот этому я голосовать не стану». И браться за следующее. А если не можешь остановиться, нужно переосмыслить решение насчёт «не голосовать»: ведь если произведение никуда не годится, отчего мне не по силам отложить его в сторону? Однако до конца я из начатого дочитал всего две-три книги. Лучшая из них, кстати – весьма христианский, весьма католический роман под названием «Моджо и банка из-под маринованных огурцов», ставший моим фаворитом в борьбе за Всемирную премию фэнтези, причём мне не удалось убедить ни одного из прочих членов жюри, что тут и раздумывать не о чем… наверное, оттого, что он чересчур христианский.

Дж. Дж.: Кто же его написал?

Дж. В.: Некто по имени Дуглас Белл, живущий в Техасе, где-то неподалёку от Далласа. Я с ним не знаком и не знаю о нём ничего, кроме имени и фамилии, да ещё видел фотопортрет на обложке книги. А роман – о молодом, не слишком добропорядочном техасце, работающем у дядюшки, в придорожном кафе. И вот однажды приходит к ним девушка с банкой из-под маринованных огурцов, а в банке, внутри… сердце святого! А девушку преследуют прихвостни кокаинового барона, поскольку она замешана в неудавшейся сделке. Юноша и есть Моджо, а девушку, если не ошибаюсь, зовут Хуанитой. Моджо приходит Хуаните на помощь, оба бегут от тех, кто старается с ними покончить, но у них в руках чудотворная реликвия религиозного свойства… Замечательная вещица! Сам бы что-то подобное с радостью написал.

Дж. Дж.: А многое ли вы читали из Тимоти Пауэрса или из Джеймса Блейлока?

Дж.