Непосвященная - Селена Ниршева

— Значит, у тебя есть выбор, — я наклонился вперёд, цепи звякнули, впиваясь в израненные запястья. Мой голос стал тише, но твёрже. — Или ждать, пока из тебя сделают очередного немыслящего монстра, летающего инструмента для убийства…

— Или что? — он вскинул на меня взгляд, в котором мелькнула искра — не надежды, а отчаянной готовности слушать.

— Или стать тем самым слабым звеном, которое разорвёт эту цепь. Для начала — мою.

Карст замер, будто я ударил его обухом по голове. Он смотрел на меня, не понимая.

— Ты… ты хочешь, чтобы я помог тебе бежать? Один? Сейчас? Это самоубийство!

— Нет, — я оскалился в ухмылке, чувствуя, как внутри всё трещит по швам, но разум работает с ледяной ясностью. — Я хочу, чтобы ты сам сбежал. Потому что оставаться здесь для тебя — смерть, медленная или быстрая. А заодно… — я сделал паузу, давая словам упасть, как камни, — заодно прихвати с собой ценный груз. Меня.

Стражник смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах боролись страх, недоверие и та самая, едва тлеющая искра бунта.

— Это безумие.

— Ну, а превращение в крылатую тварь с пустыми глазами — очень разумная и достойная альтернатива, — я кивнул в сторону, откуда снова донёсся тот жуткий вой.

Карст закрыл глаза. Дышал неровно, прерывисто. Потом медленно, с трудом выдохнул:

— … Как? С чего начать?

Я придвинулся ближе к ржавым прутьям, так, что наши лица разделяли лишь сантиметры. Моё дыхание должно было быть ему слышно.

— Для начала… принеси мне ключи и мой кинжал.

* * *

Тьма в камере сгущалась, становясь почти осязаемой, но мои глаза давно научились вылавливать в ней малейшие детали. Каждую трещину в камнях, каждую ржавую полосу на решётке, каждую каплю влаги на потолке. Я видел… и анализировал. Это была единственная работа моего разума, не дававшая ему заржаветь.

Карст.

Этот молодой стражник был моим единственным, хрупким контактом с внешним миром. И это одновременно давало надежду и безумно раздражало.

Почему он помогает? Что им движет?

Я мысленно, как игральные карты, перебирал варианты, стараясь быть беспристрастным, холодным.

Страх? Да, он боится Миады и её творений. Боится стать одним из них. Но в его страхе есть оттенок — не животный ужас загнанного зверя, а осознанный ужас потери себя. Это уже не просто инстинкт. Полезно. Такой страх можно направить, можно использовать как рычаг.

Разочарование? Я узнавал этот взгляд — пустой, усталый. Взгляд человека, понявшего, что он служит не справедливости или долгу, а самому настоящему чудовищу. Возможно, он начинал как идеалист, веривший в закон и порядок Зораха. Теперь он видел истинное лицо этого «порядка». Разочарование рождает гнев. А гнев — энергию.

Может личная месть? Слишком часто его губы подрагивали при упоминании Миады. Слишком резко сжимались кулаки. Может, кто-то из его близких уже пал жертвой её экспериментов? Сестра? Возлюбленная? Мать? Месть — мощный, но нестабильный двигатель. Он может сломаться в самый неподходящий момент.

Или… доброе сердце?

Самый опасный и самый хрупкий мотив. Если он помогает из простого, глупого, неистребимого сострадания — он наивен. Он глупец. И… возможно, единственный по-настоящему достойный мужчина во всём этом Двору. И именно таких ломают в первую очередь.

Я прикрыл глаза, услышав знакомые, торопливые шаги в коридоре. Сердце учащённо забилось, но я заставил его успокоиться.

Он идёт. С этой странной, ещё не погасшей искрой в глазах.

Я должен использовать этот шанс. Должен сыграть на всех его струнах — страхе, гневе, жалости. Это моя работа. Моё выживание.

Но когда он, оглянувшись, просунул через решётку не только паёк, но и руку, наши пальцы случайно соприкоснулись. Я почувствовал ту же дрожь, что и у меня, а затем — холодный, гладкий металл, лёгко уместившийся в моей ладони.

Маленький, отточенный до бритвенной остроты кинжал и связка ключей.

Интересно.

Значит, выбор сделан. Значит, у нас теперь действительно есть нечто общее. Не просто тюремщик и пленник. Сообщники. Пусть и на разных сторонах решётки.

Я ловлю его взгляд, полный смеси страха и решимости, и медленно, намеренно, без тени прежней слабости улыбаюсь снимая кандалы.

— Следующий шаг, Карст. Открой камеру.

Это была не просьба, не приказ, а констатация факта. Если он действительно ненавидит Миаду так же, как я…Если в нём ещё жив дух того, кто может не просто бояться, но и бороться за свою жизнь, за свою душу.

Возможно…

Возможно, я в этой сырой тьме не один.

Карст замер на секунду, его взгляд скользнул по моему лицу, затем по тяжёлому, почерневшему от времени замку. Его рука потянулась к поясу, пальцы нащупали ключ. Раздался резкий, скрежещущий звук, когда железо вошло в скважину. Он провернул ключ. Скрип был оглушительным в тишине.

Сердце заколотилось, уже не от страха, а от адреналина, от дикой, давно забытой жажды действия.

Пора. Пора действовать.

Глава 37

Проявление силы

Проснувшись, первый делом, я судорожно осмотрела комнату. Пусто. Кариона не было. Куда он мог запропаститься с самого утра? Я была уверена, что после вчерашней ночи он будет долго отсыпаться и встанет, как минимум, с жуткой головной болью.

Я накинула на себя халат и вышла в гостиную. Тоже пусто. Тишина давила на уши, контрастируя с вчерашним шумом таверны. В желудке все сжалось от тревоги, я направилась в купель, оттягивая момент, боясь подтвердить худшее.

Открыв дверь, я вздохнула с таким облегчением, что у меня подкосились ноги. Он здесь. Карион лежал в воде, опираясь на край купели, с закрытыми глазами. Его лицо было спокойным, а грудь медленно вздымалась в такт ровному дыханию. Он просто… отдыхал.

Не открывая глаз, он произнес голосом, хриплым от сна и воды:

— Злишься на меня?

Я невольно ухмыльнулась, и часть напряжения ушла. Всё-таки он переживал.

— Уже нет.

— Присоединишься? — все так же не открывая глаз, спросил он, и в его голосе прозвучала тихая, почти неуверенная надежда.

Ответа не потребовалось. Я молча прошла вперед, скинув с себя халат, и зашла в теплые, почти горячие воды купели. Как только наши тела соприкоснулись в воде, Карион медленно открыл глаза. Он внимательно посмотрел на меня, его тёмный взгляд был глубоким и серьезным, выискивая малейшую тень неискренности в моем «уже нет».

— Прости… — выдохнул он, и это было не просто слово, а целая исповедь. В