Непосвященная - Селена Ниршева

Но мысли… мои мысли пока ещё были моими.

И они, снова и снова возвращали меня в ту ночь. Как же мы были слепы! Карион ведь предупреждал нас, что это ловушка…

Мы пробирались в покои Миады по отвесной стене, как два наивных вора. Темнота сгущалась вокруг, словно живая, лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в завесах, рисовал на стенах жутковатые, шевелящиеся узоры. Миада спала — казалось бы, безмятежно, её грудь мерно вздымалась. На секунду я позволил себе выдохнуть. «Всё получится… Сейчас найдём то, что нам нужно и…»

Это была роковая ошибка.

Её глаза распахнулись внезапно — два тёмных, бездонных омута, полных не сна, а леденящего, безжалостного расчёта. Она не испугалась. Она ждала. Ещё до того, как моя рука потянулась к кинжалу, её ладонь взметнулась вверх, и облако сонной пыли окутало нас мерцающей, сладковато-горькой дымкой. Последнее, что я увидел перед тем, как сознание поглотила мягкая, но неумолимая тьма — её ухмылку. Не улыбку — нет. Это был оскал хищницы, сытой и торжествующей.

А потом… пустота.

Но настоящее опустошение ждало меня позже.

Я очнулся с ощущением, будто череп кто-то выскоблил изнутри раскалённой ложкой. Всё тело горело — не болью, а чем-то гораздо хуже: леденящим онемением, будто плоть уже начала забывать, что она живая. И эта чёрная пустота внутри, где раньше жила магия…

И вдруг — шаги.

Тяжёлые. Размеренные. Знакомые.

Сердце рванулось вперёд, ударившись о рёбра. Дорок.

— Он выбрался… Он нашёл меня…

Мысль пронеслась, ослепительная, как луч света в этой мгле. Он жив! Он пришёл! Сейчас распахнёт дверь, эти проклятые цепи падут, и мы…

Силуэт возник за решёткой, и что-то внутри меня сжалось в тяжёлый комок. Он подошёл ближе, и свет чадящего факела упал на его лицо.

И я увидел его глаза.

Мутные. Пустые. Бездонные, как озёра мёртвой воды. В них не осталось ни искры того Дорока, который гонялся со мной за лягушками у ручья в детстве, который хохотал до слёз, когда я падал с дерева, который мог одним взглядом понять мою самую глупую мысль…

Его не было. Совсем.

Его пальцы судорожно впились в прутья, белые от напряжения. А на губах — ухмылка. Не его. Чужая, неестественная, растянутая, как шрам на лице.

— Дорок?..

Мой собственный голос прозвучал хрипло, будто я годами не произносил ни слова.

Он не ответил. Только ухмылка стала шире. Слишком широкой для его лица. И тогда я понял, Дорока больше нет…

* * *

Дни превратились в слипшуюся, бесформенную массу. Неделя? Месяц? Год? Потеря счёта времени было частью пытки.

Темница будто дышала.

Стены нависали, шевелясь в полумраке, как бока спящего чудовища. Порой мне казалось, они сжимаются и хотят сдавить меня на смерть. Я щипал себя за руки до синяков, бил кулаками в камни до крови — острая, яркая боль была якорем, единственным доказательством реальности. Но она не будила от этого кошмара.

А что, если я уже сошёл с ума? Может, никаких цепей нет. Может, я давно лежу где-то в забытом склепе, а мой разум медленно пожирает сам себя…

Но хуже галлюцинаций была тишина.

Она заползала под кожу. Липла к нёбу, как прогорклый мёд. Шуршала в углах, будто тысячи невидимых насекомых точили мои кости изнутри.

Я начал шептать. Сначала просто слова. Потом — имена: Леама, Карион, Ведьма. Потом просто звуки, ругательства, бессвязные обрывки песен. А однажды закричал, пока горло не разорвалось в клочья хриплой, кровавой болью — лишь бы не слышать, как эта тишина смеётся надо мной.

Иногда… мне чудилось дыхание за спиной. Тихое, влажное.

Я оборачивался, сердце колотилось где-то в горле.

Никого.

Только тьма.

Только я.

И звук собственного сердца, бьющегося в такт паническому безумию.

А потом он пришёл снова. Как тень. Тихий, бесшумный, неосязаемый. Стоял там, где сейчас растекается лужа от протекшего ведра, и смотрел сквозь меня — будто я был всего лишь пятном на стене, случайной трещиной в камне.

Я сжал кулаки до хруста костяшек, вспоминая тот разговор.

— Присоединись к нам. Миада освободит тебя. Дарует новую силу.

Голос Дорока звучал чужим — плоским, безжизненным, словно его воспроизводил механизм, скрытый под кожей.

Его глаза… Они были мутными. Словно не от магии, не от чар — хуже. Как будто кто-то взял скребок и вычистил изнутри всё, что делало его Дороком. Оставил только оболочку. Послушную куклу.

— Ты уже мёртв, — прошептал я тогда, и в горле встал ком.

Он улыбнулся.

Слишком широко. Слишком неправильно.

— Здесь мы все обретем величие! Ты просто ещё не понял.

Я плюнул ему под ноги. Отвернулся, стиснув зубы так, что заболела челюсть.

Но в груди клокотала бешеная, беспомощная ярость.

Ведьма.

Мысль о ней, оставляла во рту горький привкус страха. Она ведь думала, что он её защитит, а он теперь может стать ее погибелью — Надеюсь, ты уже далеко отсюда, — мысленно обратился я к Кариону. — Надеюсь, ты не настолько упрямый дурак, чтобы лезть в эту подготовленную ловушку.

Но я знал его. Знал его глупое упрямство. Знал, как он хмурится и сжимает челюсти, когда кто-то говорит ему «нельзя».

— Если придёшь — убью тебя сам, прежде чем они это сделают, — лгал я пустой, холодной темнице, чувствуя, как ложь обжигает изнутри.

Леама… Маленькая ненки.

Сидит сейчас где-то в безопасном доме, наверное, кусает губы, чтобы не расплакаться. Или уже ревёт, не стесняясь, скучая по «веселому Терасу». Прости, маленькая. Я всё ещё здесь. Но я держусь.

Карион. Хмурый идиот.

Губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке.

— Чёрт, как же я хочу увидеть твоё вечно недовольное лицо прямо сейчас, — прошептал я в темноту.

Он бы уже орал. Клялся, что оставит меня гнить здесь за мою глупость. Проклинал на чём свет стоит, что так легко попался и послушал Дорока… а потом, стиснув зубы, придумал бы самый безрассудный план спасения.

— Только не вздумай тащить с собой ведьму. И не геройствуй в одиночку. Просто… будь уже здесь.

Я не просил о помощи вслух. Это было бы слишком слабо. Слишком по-человечески.

Но если бы просил, то твердил бы только одно:

— Пусть они не придут за мной. Пусть будут в безопасности. Дальше от этого ада.

Тьма молчала в ответ.

А в самой глубине души, в самом тёмном и спрятанном уголке,