Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Я смотрел в его ясные, улыбающиеся глаза и видел в них только холодный расчет. Он хотел оседлать волну нашей популярности. Сделать из нас ручных, карманных бунтарей.

— Заманчиво, Игорь, — я ответил ему такой же белоснежной, но абсолютно пустой улыбкой. — Только вот мы ребята от станка. Темные. Мы ноты с трудом знаем, куда нам в райком? Да и тексты у нас такие… какие от души идут. Без утверждения сверху. Так что мы пока в своем гараже побренчим. Но за предложение — спасибо.

Вельтищев ни одним мускулом на лице не выдал раздражения. Только в зрачках мелькнула злая, колючая искра.

— Ну что ж. Дело добровольное. Но ты подумай, Геннадий. В нашем обществе талантам без правильной направляющей руки бывает… очень сложно.

Он развернулся и ушел, благоухая импортным одеколоном.

— Гнилой пассажир, — раздался бас Михана, который всё это время маячил у меня за спиной, изображая шкаф. — С таким в разведку пойдешь — он тебя за банку тушенки продаст, а потом еще и речь над могилой толкнет.

— В точку, Михан. За этим парнем глаз да глаз нужен. Он чужими руками привык жар загребать.

Когда в ПТУ не стало Михана, то я сошёлся близко с Михаилом Коростелёвым, здоровяком с нашего потока. Он был у меня вместо живой силы, в случае чего мог прикрыть в драке либо воздействовать массой.

Однако, в политике он был бесполезен. Но размышлять о кознях комсорга было некогда. Звонок пронзительно взвыл, сгоняя нас на урок.

А урок был не простой. Обществоведение в этом году нам поставили вести новому педагогу.

Когда мы с Миханом и Шурупом ввалились в аудиторию, там стоял классический пэтушный гул. Пацаны ржали, кидались бумажками и травили сальные анекдоты.

Возле доски сиротливо застыла наша новая преподавательница.

Это была катастрофа педагогического распределения. Марина Александровна, двадцати трех лет от роду. Тоненькая, как тростинка, в стильных роговых очках и юбке… О боже, в этой юбке, которая была на ладонь выше колена, скрывалась такая геометрическая безупречность, что у половины группы гормоны мгновенно ударили в голову, напрочь отключив мозги.

Она стояла у доски с кусочком мела в руках, бледная, растерянная, и пыталась перекричать первобытный хаос тонким, срывающимся голоском:

— Т-товарищи учащиеся! Пожалуйста, тише! Тема нашего сегодняшнего урока… Базис и надстройка в марксистско-ленинской философии…

Но ее никто не слушал. С задней парты, где восседала местная гопота, уже неслись скабрезные комментарии.

— Слышь, училка! А какая у тебя надстройка? Может, обнажишь свой базис? — заржал Сенька Хромов с прыщавой физиономией.

Марина Александровна густо покраснела, на ее глазах выступили слезы. Она выронила мел. Ее идеалы о светлом воспитании рабочего класса разбивались о суровую чугунную реальность ПТУ. Не так она представляла свою учительскую практику.

Меня вдруг взяла такая глухая, мужицкая злоба. Я терпеть не мог, когда унижают женщин. В любом времени, при любом строе.

Я неспешно прошел к первой парте, бросил свой потертый дерматиновый портфель на стол так, что звук громыхнул выстрелом. Развернулся лицом к аудитории.

— А ну, хлопушки защёлкнули! — мой голос мгновенно срезал все смешки.

В аудитории повисла мертвая тишина. Я медленно обвел взглядом замерших пацанов. Михан, поняв мой маневр, молча и выразительно хрустнул пудовыми кулаками.

— Кто там про базис и надстройку вякал? — я вперил ледяной взгляд в Хромова. Тот вжался в парту, мгновенно растеряв всю свою борзость. — Еще один звук не по теме — и я тебе этот базис лично в глотку забью, вместе с конспектом. А потом Михан добавит. Доступно излагаю?

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Второгодник судорожно кивнул.

Я повернулся к остолбеневшей Марине Александровне. Ее огромные, подведенные глаза смотрели на меня с нескрываемым шоком. Я наклонился, поднял упавший мел, сдул с него пылинку и вежливо протянул ей.

— Прошу прощения за нерабочую атмосферу, Марина Александровна. Коллектив молодой, неотесанный, к философским диспутам не привыкший. Вы продолжайте. Внимательно слушаем.

Она дрожащими пальцами взяла мел.

— С-спасибо… Мордов, кажется? — она сглотнула, поправляя очки. — Итак, Карл Маркс утверждал, что экономический базис формирует идеологическую надстройку…

Урок пошел как по маслу. Пацаны сидели тише мышей. А я, расслабившись, просто слушал ее восторженный лепет про светлое коммунистическое будущее. В какой-то момент, когда она запуталась в определении диалектического материализма, я, сам от себя того не ожидая, поднял руку.

— Разрешите дополнить? — я встал. — Если брать Гегелевскую диалектику, которую Маркс, как известно, перевернул с головы на ноги, то суть не только в экономике. Проблема в том, что надстройка — то есть бюрократия, культура, мораль — имеет свойство отрываться от базиса и начинать диктовать ему свои условия. И тогда система начинает жрать сама себя, порождая дефицит и номенклатурные привилегии. Закон отрицания в действии.

Я сел на место. В классе снова стало тихо, но теперь уже от того, что никто ни хрена не понял.

А вот Марина Александровна… Она смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах открыл новый химический элемент. В ее взгляде промелькнуло такое глубокое, искреннее интеллектуальное восхищение, что я мысленно дал себе подзатыльник.

«Зачем выпендривался, старый дурак?» — одернул я себя. — «Тебе Светочки мало? Теперь эта молодая училка с тебя глаз сводить не будет».

И действительно. После звонка она попросила меня задержаться.

— Геннадий… — она подошла ко мне, нервно перебирая в руках журнал. От нее тонко пахло ленинградскими духами и бумагой. — Я поражена. Откуда у вас такие глубокие познания? Вы же… автомеханик. Вам бы в университет, на философский или исторический!

— Издержки бессонницы, Марина Александровна, — я обаятельно улыбнулся. — Читаю много. В основном Плеханова на сон грядущий. Очень, знаете ли, успокаивает нервную систему.

— Вы… вы удивительный молодой человек, — она покраснела, и эта краска невероятно шла к ее светлой коже. — Если вам будет интересно, у меня дома есть потрясающая подборка самиздата. Стругацкие, ранний Вознесенский. Я могла бы принести вам почитать.

Мой внутренний радар тревожно запищал. Молодая, интеллигентная, одинокая девушка, ищущая родственную душу в море пролетариата, нашла меня. Это грозило серьезными осложнениями на личном фронте.

— Буду крайне признателен за литературу, — я галантно кивнул, мягко, но уверенно отступая к двери. — Но приносить сюда не стоит, мало ли кто увидит. Давайте как-нибудь в библиотеке пересечемся. До свидания, Марина Александровна.