Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Главный судья кивнул:

– Согласен. На это мы пойти не можем. Но и в предложении моего брата есть разумное зерно. Давайте прикажем разморозить тело ради установления намерений Гловера в том письме для врачей. Все наши разногласия сходятся на нем. Гловер заявил, что цель процедуры – поддерживать его жизнь до того, как найдут лекарство от рака. Это слишком уж неопределенная дата. Это эквивалентно созданию вечного траста. Мы потребуем установить четкие сроки заморозки, которые назовет сам Гловер viva voce[156] или письменно под присягой.

Судья Фрейндлих покачал головой.

– Так не пойдет. Если прикажем разморозить тело, мы нарушим условия его договора с врачами. Его уже нельзя будет заморозить повторно. Мы имеем право нарушить договор, только если тот противоречит публичному правопорядку или конкретному уложению закона. А иначе мы обречем Гловера на настоящую смерть – если он еще жив.

– К тому же, – вклинился судья Гибсон, – мы не можем приказать проводить размораживание врачам, осужденным за убийство, не подразумевая тем самым, что на самом деле они невиновны и тело воскрешаемо. Не можем мы и бездоказательно постановить, что Гловер жив. Если нам кажется, что он жив, нет причин его размораживать. И еще одно. Если издать такой приказ, мы вернемся к испытанию судом Божьим. Если человек жив, врачи освобождаются от обвинений в убийстве. Зато к ним подадут иски на огромные суммы Фонд Гловера и сам Гловер – за нарушение договора. А если он мертв, они инкриминируют сами себя тем, что не могут его… его… ну, воскресить.

Заседание закрылось без решения. Для создания видимости, что судьи знают свое дело, они велели молодым сообразительным клеркам подготовить доклады о характере договоров, составляемых в ожидании смерти, об ответственности невменяемых (особенно с патологическим horror mortis[157]) при заключении соглашений, а также о законах о долге врачей перед их пациентами, которых ждет неминуемая смерть.

В следующий понедельник профсоюз инженеров по эксплуатации и пожарных объявил в Нью-Йорке забастовку. Не самая лучшая пора для больниц и других заведений, зависящих от запасных генераторов, поскольку в среду на верхнее Восточное побережье обрушилась гроза, опрокинув вышки электросети и отключив электричество. На четырнадцать часов Нью-Йорк погрузился во тьму.

Естественно, пострадали и все холодильные системы. Кончился лед для хайболов, портилось мясо в холодильниках, пропадали вакцины и другие биологические материалы.

Мемориальная больница имени Эбби Ч. Гловер и ее холодильная камера не избежали всеобщей участи. Погибли все животные в анабиозе. Как и Ральф Гловер, о чем с глубокой печалью сообщили доктора Хэнки и Грин своим юристам, а те скорее телеграфировали в Вашингтон.

В пятницу судьи собрались вновь. Главный судья издал вздох облегчения, когда зачитали его очень краткое мнение по делу Гловера и впервые за шесть лет Суд единогласно его поддержал. По результатам голосования 9–0 было принято его решение: «Суд находит, что Ральф Гловер умер в результате форс-мажора в неустановленную дату». Тем самым они обходили претензии всех исков. Далее следовала череда приказов о передаче исков в суды низшей инстанции для окончательного решения.

Графиня де Круа из дочернего долга и ради лазеек в налоговом законодательстве учредила согласно нормам штата Делавэр некоммерческую корпорацию «ДМСО-Криобиологический Институт». Его заявленная цель – повторить с живыми добровольцами ту же процедуру, которую прошел ее отец. Общество против вивисекции затребовало постоянный запрет на подобные эксперименты, несмотря на то, что добровольцев не было – красноречивый признак недоверия широкой общественности к американской электроэнергетике.

Послесловие

В судебной медицине крайне важно устанавливать время смерти (или рождения). В мою бытность ординатором первый писк младенца в момент рождения регистрировала ассистирующая медсестра. Это, очевидно, важно для близнецов, но необходимо и в случае одного ребенка. Сами себе представьте: если две сестры родят в один и тот же час (как случалось на моем опыте), а дед оставляет крупную сумму денег старшему внуку, то ответ, кто родился первым, решает все.

По поводу времени смерти любой врач вам подтвердит, какая это боль (физическая и эмоциональная) – «объявлять» пациента мертвым, особенно если смерть наступает в три часа ночи или в какое-нибудь другое неудобное время для врача. Но важно и то, когда умирает пациент, – причем не только в детективах. Раньше или позже своей жены скончался пациент в несчастном случае или в парном самоубийстве? Был ли жив на время смерти другого человека, который завещал ему деньги?

Ныне, в нашу оптимистичную эпоху трансплантаций сердца, точное время смерти имеет первостепенное значение. Уже не раз подавали в суд из-за ошибки или умышленного убийства на врачей, принимавших участие в пересадке сердца. К тому же теперь можно различными искусственными мерами поддерживать подобие жизни (если считать «овоща» живым). В медицинской этике встал ребром щекотливый вопрос. Считать ли долгом врача «поддерживать официальную жизнь» безнадежно больного пациента? Но кто готов стать тем бездушным судьей, что под свою ответственность прекратит подачу внутривенных препаратов, стимуляцию сердца, искусственное дыхание? Папа Римский выступил за обязательность ненужного и бессмысленного продления того, что зовется жизнью, даже когда на восстановление надежды уже нет. А власти Швеции разрешили в тех же случаях отключать жизнеобеспечение. Задумайтесь: был пациент жив, когда его подключали, или мертв?

А теперь у нас есть криобиология. Холоднокровных животных уже замораживали и затем успешно оживляли. Недавно беглец с Кубы пережил кислородное голодание и температуру, до сих пор считавшуюся слишком низкой для жизни[158].

Может, и вышеприведенный рассказ не столь уж фантастичен. Если найдутся люди-добровольцы, готовые лечь на заморозку, и если будут ученые, готовые экспериментировать на corpore vili[159], и если метод заморозки не будет зависеть от нашей нынешней электроэнергетики, тогда…

Предисловие «Нулевая гравитация»

Писать предисловия к рассказам чужих людей или шапочных знакомых – и даже близких друзей – сравнительно просто. Даешь волю языку, и все. Начинаешь близко или издалека – и вперед. Мне это в охотку. Но когда встает задача написать предисловие к тому, кого я люблю, я вдруг теряюсь в клавишах.

В «Опасных видениях» так было с Силвербергом, с кем мы очень близки почти всю мою взрослую жизнь. Один Бог знает, что бы я делал, если бы рассказ прислал Айзек, – просто не представляю, о чем писать в предисловии к Азимову (хотя этому грязному пошлому старикашке не составило труда написать обо мне).

К чему я сейчас пытаюсь пробиться: я не знаю, с чего начать предисловие о Бене Бове.

Может, как Джо Хенсли, Лестер дель Рей, Генри Слизар, Боб (Роберт) Блох, Фил Фармер, Норман Спинрад и Роджер Желязны, он значит для меня так много, является такой постоянной и существенной частью моего мира, что для меня