Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

— Более чем, — ответила ведьма. — И ни один смертный не сможет справиться с этой задачей. Его просто сожрёт первая же тварь Стигийского болота.

— И другого пути нет? — окончательно убедился он.

— Нет, — ответили капитан Нагльфара. — Это единственный вариант.

— И что же нам делать? — вконец упав духом, произнес Лаврентий Павлович.

— Мы попробуем его уговорить доставить вас с Томом в Пескоройку, — произнесла Глория. — Хотя этим мы и нарушим наши прежние договорённости…

— Какие договорённости? — спросил нарком.

— Никогда больше не появляться ни в Аду, ни в Лимбе, — пояснил Черномор. — Не плавать по подземными рекам и озёрам. Не мутить, так сказать, ему воду.

— Но, для того, чтобы с ним договориться, нам придётся туда вернуться, — подхватила Глория. — А это очень сильно может разозлить старика, с которым не решаются связываться даже могучие князья Ада.

— Но ради товарища Чумы мы готовы рискнуть! — рыкнул Черномор. — А вот ты, Лаврентий, готов отправиться в Ад, чтобы его спасти?

— И когда нужно отправляться? — сглотнув ком, образовавшийся в горле, произнес Берия.

— Да хоть прямо сейчас! — хохотнул коротышка.

В каюте воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь скрипом деревянных балок «Нагльфара». Берия медленно поднялся с кресла и подошел к иллюминатору, за которым клубился неестественный, лишенный звезд туман. Он смотрел в эту пустоту, взвешивая на невидимых весах цену вопроса.

С одной стороны, товарищ Чума — верный соратник, один из столпов магического могущества СССР, чьи способности и знания были просто бесценны. С другой — путешествие в мир, откуда он, возможно, никогда уже не вернётся. Ибо предугадать, чем закончится встреча с существом, типа Харона, было совершенно невозможно.

Нарком обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало полную решимость.

— Вопрос не в том, готов ли я, — тихо, но четко произнес он. — Вопрос в том, есть ли у нас шанс. Реальный шанс. Вы, товарищи, являетесь специалистами во всех этих… эфемерных областях и материях. Вы сами верите, что это может сработать?

Глория, обменявшись взглядом с Черномором, кивнула.

— Шанс есть, Лаврентий Павлович, — сказала она. — Призрачный, как бесплотный дух на утренней зорьке.

— Попасть в Лимб, да, и вообще в Ад, проблем для Нагльфара не составит, — сказал Черномор. — Да и Харона мы рано или поздно отыщем. Мы даже сможем заставить старика тебя выслушать. Но договориться с ним… Это бабка надвое сказала. Ну, что, ребятки, — Черномор блеснул глазами, пробежавшись по лицам Берии с Бомбадилом, — готовы к подвигам на том свете?

— Готов! — решительно произнёс Лаврентий Павлович, уже мысленно всё для себя решив. — Только мне надо сначала отправить катер…

— Ну, а я вообще за любое веселье! — задорно воскликнул рыжеволосый ведьмак, спихивая свой причудливый цилиндр на самую макушку. Как он там удерживался, было для Берии загадкой. Не иначе, при помощи магии.

Нарком вышел на палубу, свесился вниз и крикнул сопровождавшему его вице-адмиралу, что он назад не вернётся. Так же пояснил, что для выполнения личного приказа товарища Сталина, ему придётся спуститься в Ад. На поднявшийся на катере вой, он отдал приказ отчаливать, чтобы и их не затянуло в потусторонний мир. Дождавшись, когда катер отойдет на безопасное расстояние, Лаврентий Павлович произнёс:

— Я готов!

Эти слова прозвучали как сигнал. Едва они слетели с губ наркома, а Черномор согласно кивнул, Нагльфар ответил глухим, идущим из самых его недр «стоном». Корабль вдруг дрогнул, как живой, и тяжело, с протяжным скрипом накренился.

Иллюминаторы, в которые Берия только что смотрел, оказались залиты не просто морской водой, а сгустившейся, почти осязаемой чернильной Тьмой. Мир живых растворился без следа. Скрип деревянных балок сменился на жутковатую дрожь. Капитанская каюта тоже погрузилась во тьму, но через мгновение на смену солнечному свету пришло слабое, фосфоресцирующее свечение, исходящее от самой обшивки Нагльфара.

Лаврентий Павлович инстинктивно схватился за спинку кресла. Палуба под ногами ушла вниз, но ощущения падения не было. Был плавный и неумолимый уход в какие-то глубины. И нарком уже сомневался — в морские ли, либо в глубины самого мироздания?

Давление за бортом нарастало, сжимая корабль в стальных тисках, но древние чары, наложенные на его древесину, не поддавались. Мир за стеклом в мгновение ока превратился в безумный калейдоскоп — за иллюминаторами начали проступать видения: бледные, искаженные лица, тянущиеся к кораблю руки, беззвучные крики — души, застрявшие между мирами, пытались ухватиться за проходящий мимо корабль.

Воздух стал тяжелым и холодным, от него закладывало уши и щипало глаза, пахло озоном, как после грозы и вековой плесенью склепа. Кровь стыла в жилах Берии самым натуральным образом. Казалось, сама реальность рвалась на части, открывая проход в иную вселенную, где правили иные, древние и нечеловеческие законы.

Корабль с треском шпангоутов и обшивки продирался сквозь эту границу, скрежеща и стеная, облепленный цепкими щупальцами тварей, желающих покинуть опостылевшее междомирье. Сознание Берии мутилось, его захлестывала волна первобытного ужаса, ощущения полной, абсолютной потерянности. Он зажмурился, пытаясь загнать обратно поднявшийся к горлу ком тошноты.

И вдруг тьма рассеялась. Вернее, они её прорвали. Когда давление на барабанные перепонки ослабло и корабль выровнялся, Берия с трудом разжал пальцы и открыл глаза. Тишина. Глубокая, звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды о борт.

Туман рассеялся, открыв взору бескрайнее пространство унылой, серой равнины. Небо было пасмурным и плоским, без намёка на солнце или источник света, но всё вокруг было видно в мрачных, размытых деталях. Они плыли по мутной, медленной реке, берега которой терялись вдали.

— Стикс, — глухо произнёс Черномор, а Бомбадил и Берия прилипли к иллюминаторам.

По обеим сторонам реки, насколько хватало глаз, простирались Асфоделевые луга. Это был не ад и не рай. Это было вечное Ничто. Бескрайняя равнина, поросшая серыми, безжизненными цветами асфоделей, уходила в плоскую даль. Сотни, тысячи, миллионы, а, может быть и миллиарды душ брели по ним без цели и смысла. Они выглядели как бледные, полупрозрачные копии живых, их черты были стёрты, выражения лиц — пусты и безразличны.

Они не страдали от мук, но и не испытывали радости. Они просто были. Вечное, безрадостное существование в сером и безрадостном мире для тех, кто и при жизни ничем не выделялся. Их тихий шёпот, похожий на шелест сухой травы, долетал до палубы — бессвязные обрывки воспоминаний, забытые имена, несбывшиеся мечты.

От этого зрелища веяло таким леденящим душу равнодушием самой вечности, что даже у Берии, видавшего всякое, сжалось сердце. Это был конец, хуже любой пытки — стать частью безликой, ничего не