Рассвет и лед - Хелен Мерелль

– Не то чтобы он кого-то обвиняет, – объясняет Эрек. – Колдун вполне может принять облик животного, чтобы спрятаться на борту «Полярной звезды». Например, крысы.

Колдун, превращающийся в крысу? О таком я слышу впервые, но как тут не верить, если сама каждый день общаюсь с духами…

– Зачем какому-то колдуну нападать на «Полярную звезду»?

И снова механик качает головой. Его версия не хуже других, но слишком уж много информации упущено, поэтому понять, что именно произошло на борту, сложно.

– И еще: молодой моряк, который исчез… Среди экипажа был его дядя, да? Кто он?

Толик меняется в лице. Он уже не раз видел, как тонут его товарищи, и указывает подбородком в угол комнаты. Эрек переводит:

– Его зовут Камги. Он был племянником Суоруна, кока. Парень проработал на борту несколько месяцев.

Суорун, должно быть, услышал свое имя или почувствовал, что наши взгляды обращены к нему. Он поднял голову и посмотрел на нас. Пока я подбираю слова соболезнования, Эрек нас знакомит. Кок – маленький, худощавый темноволосый мужчина. Сибирский якут.

На лице Суоруна, как и на лице механика, видны следы драки: синяк под глазом, разбитая губа… Он хмурится, должно быть, он уже не надеется найти племянника живым.

Ненавижу эту часть работы…

– Мне очень жаль, – тихо говорю я.

Суорун склоняет голову, и я вижу его сходство с духом: худощавое телосложение, слишком далеко расставленные резцы… Он с трудом сглатывает комок, подступивший к горлу, и спрашивает:

– Как это случилось? Когда ситуация стала совсем напряженной, я отправил Камги в каюту. Думал, он будет в безопасности. Но во время эвакуации с корабля его уже не было с нами…

– Он испугался и попытался спрятаться. Гнев, жажда насилия… Скажите, Камги, случайно, не мог быть особенно чувствительным к таким вещам?

Кок тяжело вздыхает.

– Камги – сын моей сестры. В нашей семье есть несколько человек, которые обладают особенной чувствительностью к потустороннему. Наш отец был музыкантом и шаманом. Я же мечтал путешествовать, посмотреть страну, и каждый раз, когда возвращался домой, Камги просил меня рассказать обо всем, что я видел, и умолял взять с собой. В конце концов моя сестра сдалась и разрешила ему отправиться в плавание. Но я бы… никогда не согласился, если бы знал…

Суорун захлебывается словами. Он хватает мою ладонь дрожащими руками.

– Что я скажу сестре? Как мне признаться ей?

– Не знаю. У меня никогда не получалось найти подходящий способ рассказать о таком.

Суорун сжимает мою руку. Его народ практикует шаманизм, и он, похоже, ищет у меня утешения. Но я чувствую себя абсолютно беспомощной, неопытной. Атак гораздо лучше умеет находить подходящие слова, чтобы убедить человека, что дух умершего обрел покой по ту сторону завесы. Наш разговор еще больше осложняет языковой барьер, хотя Эрек старается переводить вполголоса, чтобы мы забыли о его присутствии.

Я решаю дать коку время собраться с мыслями и описываю ему мир духов: его теплый свет, безбрежность голубого небосвода, бесконечные просторы, по которым теперь сможет путешествовать его племянник…

– Расскажите сестре правду, – говорю я. – Начался шторм. Камги упал за борт.

– Но я должен был заметить. Должен был проверить, что он в своей каюте.

Я качаю головой. Уже нет смысла мучить себя бесполезными угрызениями совести.

– Ему никто не смог бы помочь. Вода была ледяной, Камги попросту не хватило бы времени позвать на помощь. Скажите сестре, что все случилось быстро.

И тут на меня внезапно обрушиваются воспоминания, похороненные глубоко в памяти: моя рука во льду. Вопреки словам, смерть в ледяной воде далеко не быстрая и безболезненная. Холод режет каждый нерв и обжигает сильнее, чем пламя.

Ты уверена, что это воспоминание, а не кошмар?

Я прогоняю прочь воспоминание, а может быть, просто выдумку, рожденную моим детским воображением. Пальцы ампутировали так давно, что я уже и не помню, когда левая рука была целой.

Суорун мужественно пытается справиться с горем. Он хочет о многом спросить меня, и я даже догадываюсь, о чем: видела ли я духа Камги, упокоился ли он в ином мире… передал ли какое-нибудь послание.

Я пытаюсь подобрать подходящие слова, когда в ресторан заходит группа мужчин во главе с Марксом.

Он идет прямо ко мне. Одного взгляда на его разгневанное лицо достаточно, чтобы понять: я в беде.

* * *

– Ваш двоюродный брат, – повторил Маркс осипшим голосом. – Этот человек – ваш двоюродный брат, а вы не сочли нужным рассказать об этом.

Я опустила глаза на документ, который он протянул мне. Было очевидно, что Маркс проведет тщательное расследование, но не настолько же быстро. Не знаю, откуда он взял всю эту информацию. Целая кипа документов, выданных шаманам порта Тасиилак. На этот раз имя, напечатанное заглавными буквами, читается четко и безошибочно: Янук Куниторнаак.

Интересно, как бы он отреагировал, если бы шаманом оказался мой родной брат…

По крайней мере, Маркс достаточно благоразумен и дорожит своей репутацией. Мы выходим в коридор.

– Я почти не знаю Янука, – повторяю я. – Здесь нет никакого конфликта интересов. Вы должны понимать, что все шаманские семьи более или менее родственны. Гренландия – очень маленькая страна, а шаманов здесь и того меньше.

– Я и без вас прекрасно об этом знаю! Мне пришлось позвонить в офис на восточном побережье, чтобы выведать хоть что-то об этом Куниторнааке. Они мне и рассказали, насколько у него богатая и древняя родословная. Этот человек – могущественный шаман, как и знаменитая Десна Куниторнаак. Я сказал им, что знаю только Десну Руджусууак, и эти люди просто посмеялись надо мной!

Подобного обмана Маркс точно не сможет простить…

– Вы и ваш дед, – продолжает он, наставив на меня палец, – злоупотребили моим доверием, воспользовавшись одной и той же фамилией!

– Ни о каком злоупотреблении и речи не шло! Руджусууак – фамилия моей матери и деда по материнской линии. Он воспитал меня. Я всегда была связана с его родом!

– Настолько, что в документах не узнали фамилию родного отца?

Из-за его язвительного тона я почувствовала себя маленькой девочкой, которую поймали на лжи. Маркс прав. Мне следовало быть откровенной с самого начала. Но мысль, что подпись мог оставить Килон, потрясла меня слишком сильно. Все, что я видела, – это неразборчиво выведенная буква, которая могла стать доказательством, что мой брат все еще жив…

Нелепая отговорка…

Теперь, когда я внимательно вглядываюсь в документ, то понимаю, что заглавная буква действительно выглядит как «Я», которая слегка наклонена вправо и плотно прижимается к «К», следующей за ней.

– Мне очень жаль, – заключает Маркс