Шипы кровавой розы - Джек из тени

пляске огня и теней, трудно было что-то разобрать. Я бежал, пригибаясь, спотыкаясь о тела, которые ещё минуту назад были моими солдатами. Рядом, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, бежал Корин. Мы тащили на себе контуженного артиллериста, молодого гнома, который безвольно мотал головой и что-то бессвязно бормотал.

— Давай, давай! — хрипел, дёргая парня за руку. — Ещё немного!

За спиной продолжал грохотать бой. Это танки, мои уцелевшие стальные звери, прикрывали наш отход. Восемь машин, выстроившись в линию, огрызались огнём, пытаясь сдержать натиск с моря. Но я видел, как один за другим замолкают их пулемёты. Баллисты с кораблей били с чудовищной точностью. Каждый залп был похож на удар гигантского молота. Я видел, как ещё один танк, получив прямое попадание в башню, замер, а потом из всех его щелей повалил густой чёрный дым.

Мы добежали до основной группы, где Урсула с её орками и остатками моей гвардии уже формировали что-то вроде оборонительного периметра. Они встречали нас, вытаскивали раненых из-под огня, тут же перевязывали, оттаскивали в укрытие.

— Всех вывели⁈ — крикнула Урсула, её лицо было чёрным от копоти.

— Почти! — кивнул в ответ, передавая раненого гнома санитарам. — Артиллеристы здесь, но мы потеряли три орудия! И два танка!

Она выругалась, коротко и грязно. Потеря трёх пушек была тяжелейшим ударом. Это была наша дальнобойная артиллерия, наша единственная возможность достать до врага, который прятался за стенами или на кораблях.

— Лира! — я нашёл взглядом кицунэ. Она руководила отходом своих Ястребов. Её стрелки, как призраки, растворялись в складках местности, ведя огонь по кораблям, пытаясь хоть как-то отвлечь их внимание. — Как там наши подбитые танки⁈ Экипажи живы⁈

— Один вытащили, — донёсся до меня её спокойный голос. — Из второго пока никто не выбрался, горит сильно.

Я посмотрел в сторону догорающего остова. Огненные языки вырывались из всех люков, пожирая сталь. Шансов, что там кто-то выжил, не было. Пять человек сгорели заживо, превратившись в обугленные тела внутри этой железной коробки. От этой мысли к горлу подкатила тошнота.

— Отходим! — скомандовал, заставляя себя не смотреть на этот погребальный костёр. — Все отходим к основному лагерю! Быстро!

Под прикрытием уцелевших танков, мы начали отступление. Это было хаотичное, паническое бегство. Мы бросали всё, что не могли унести, волокли на себе раненых, отстреливались, пятились назад, в спасительную темноту. Теперь корабли молча стояли на рейде, как стая довольных хищников, наблюдая за нашей агонией. Они сделали своё дело, нанесли удар и теперь ждали, когда мы истечём кровью.

Дорога до нашего основного лагеря, который мы разбили в пяти километрах от Крейгхолла, показалась вечностью. Мы шли в полной тишине, нарушаемой лишь стонами раненых и лязгом оружия. Никто не разговаривал, каждый был погружён в свои мрачные мысли. Эйфория от недавних побед, уверенность в собственных силах, всё это было смыто, сожжено, уничтожено за один короткий, кровавый час. Мы получили жестокий, унизительный урок.

Когда мы, наконец, добрались до лагеря, я увидел на лицах солдат, которые встречали нас, страх и растерянность. Они слышали грохот боя, видели зарево пожара, но не знали, что произошло. И теперь, глядя на наши поредевшие ряды, на раненых, на чёрные от копоти и отчаяния лица, они всё поняли.

Моральный дух армии, то, что я с таким трудом выстраивал месяцами, рухнул в одночасье. Солдаты молча расходились по палаткам, избегая смотреть друг другу в глаза. В лагере воцарилась тяжёлая, давящая тишина поражения. Я, не говоря ни слова, прошёл в свой штабной шатёр. Мне нужно было побыть одному, осмыслить произошедшее. Я сел за стол, уронив голову на руки. В ушах до сих пор стоял грохот взрывов и крики умирающих. Перед глазами, как в калейдоскопе, проносились картины боя: горящие танки, разорванные тела, искажённое ужасом лицо молодого гнома-артиллериста…

Я недооценил врага, позволил втянуть себя в игру, правила которой диктовал этот Каэлан. Моя самонадеянность стоила нам слишком дорого.

В штабном шатре было душно, и пахло поражением. Он всегда появляется после неудачного боя. Масляная лампа, сиротливо горевшая на столе, отбрасывала на брезентовые стены дрожащие, уродливые тени, превращая моих командиров в безмолвных, мрачных истуканов. Тишина была почти осязаемой, она давила, лезла в уши, заставляла сердце биться медленнее. Каждый боялся нарушить её первым, боялся произнести вслух те слова, которые и так были написаны на каждом лице.

Я сидел во главе стола, уставившись на карту, которая ещё несколько часов назад казалась мне планом гениальной операции. Сейчас она была лишь насмешкой, свидетельством моей самонадеянности. Каждая линия и пометка, сделанная моей рукой, кричала о моей ошибке.

Первой, как и следовало ожидать, не выдержала Урсула. Она с такой силой грохнула по столу своим огромным кулаком, что подпрыгнула лампа, и тени на стенах заметались в безумном танце. А затем разразилась длиной речью, что и как она сделает с Каэланом.

— Мы должны были вернуться! — прорычала орчанка, и в её голосе клокотала сдерживаемая ярость. — Сразу же!

Её слова, брошенные в давящую тишину, повисли в воздухе. Никто не посмел ей возразить. В её ярости была своя, дикая правда. Правда воина, который не приемлет отступления, для которого смерть в бою почётнее жизни в позоре.

— Хватит, — мой голос прозвучал глухо и устало. Я поднял голову и обвёл их всех тяжёлым взглядом. Корин сидел, понурив свою голову, и что-то чертил на столешнице ножом. Командиры легионов смотрели в пол. Даже на лице Лиры я впервые увидел тень растерянности.

— Во всём, что произошло, виноват только один человек, — сказал я, и каждое слово давалось мне с трудом. — И этот человек сейчас сидит перед вами.

Все головы резко вскинулись. В десятке пар глаз я увидел одно и то же: удивление, недоверие и даже что-то похожее на сочувствие.

— Я недооценил противника, — продолжил, заставляя себя смотреть им в глаза, каждому по очереди. — Повёлся на его игру, позволил заманить себя в ловушку. Моя разведка боем превратилась в кровавую баню из-за моей самонадеянности.

Сделал паузу, давая им возможность переварить мои слова. В шатре снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Из неё ушло напряжение, уступив место чему-то новому.

— Это была не твоя ошибка, Железный, — первым подал голос Корин, не поднимая головы. — Это война, а на войне всякое бывает. Мы все знали, на что шли.

— Нет, Корин, — покачал я головой. — Это была именно моя ошибка. Я командующий, и только я несу ответственность за каждого солдата в этой армии. За каждого убитого, за каждого раненого. Я отдал приказ, и этот приказ привёл нас к катастрофе.

Я