Холодною зимой метель нас закружила - Ольга Токарева

— Ох, дитятко… Сколько же тебе пришлось пережить, — прозвучал надтреснутый голос. Сердобольная женщина, лет сорока, подхватила уголок фартука и промокнула влажные щеки. — Гурон-то хоть накормил тебя?

— Неть! — вырвалось у меня, и я машинально прижала руку к животу, ощущая, как утренняя прогулка разбудила зверя аппетита.

— Тогда пойдём, покормлю тебя.

С превеликим удовольствием, хотелось мне сказать, но я только радостно кивнула. Понимала, что от моего хриплого мужского голоса у людей просто происходит шок.

Меня накормили нежной молочной кашей из проса. Едва успевая открывать рот, я жадно поглощала это солнечное, лучистое великолепие, дрыгая ногами от удовольствия. Парное молоко, словно ласковое облако, завершило утреннюю трапезу. Насытившись до блаженной истомы, я довольно выдохнула, сладко зевнув, сказала: — Спа…

— Тебе бы еще в постели нежиться, сны цветные смотреть, а тебя вон как мучают, — прошептала сердобольная селянка, ласково пройдясь рукой по моей голове.

Очередной вздох, вырвался из моей груди. Я поерзала на коленках женщины, намекая, что бы она меня отпустила. Она с неохотой поставила меня на дощатый пол и я зашагала к выходу.

Ступая по избитой дороге, я с любопытством разглядывала покосившиеся домики и добродушные взгляды селян. Каждый шаг давался с трудом. Ноги предательски дрожали, когда последний дом остался позади. О многострадальной пятой точке и вспоминать не хотелось — я давно сбилась со счета падений.

Пройдя немного, я остановилась на узкой тропинке, затерянной в высокой траве, словно в изумрудном море. Закинув голову, обвела взглядом горы, окружавшие долину, и устремила взор вдаль, выискивая свой новый дом. Его крыша едва проглядывала сквозь густую зелень кустов и деревьев. Отогнав назойливую муху, я упрямо, хоть и неумело, двинулась к горе.

Приблизившись к ее основанию, я опустилась на изумрудный ковер земли и, устремив взор в бездонную лазурь небес, дала измученному телу долгожданный отдых.

В поднебесной выси трепетали жаворонки, рассыпая хрустальные трели, а над головой, словно живые цветы, надо мной порхали пестрые бабочки. В зеленом, цветущем полотне земли бурлила жизнь. Шмели и пчелы, словно золотые кораблики, садились на желтые тычинки, жадно собирая сладкий нектар. В густой зелени травы слышалось умиротворяющее жужжание и стрекот кузнечиков, наполняя сердце тихой радостью.

Мне нравилось это место своей дикой природной красотой и сердобольными людьми. Мечтая, как буду жить в этом уголке рая, не заметила, как уснула. Когда проснулась, поняла, что пора начинать путь.

Встав на ноги и ощутив их легкую дрожь, приказав себе: «Надо Хагар. Ты должна быть сильной». Ступая на извилистую тропку ведущую вверх, решила придать себе силы напевом песни «Высота 776» моей любимой группы Радио тапок.

«Мгла иллюзий пала, Грозный взят в кольцо

Войны Аллаха тысячи бойцов

Спешно отступая с битвы за Шатой

Прорывались с боем горною грядой…

Едва прозвучал первый куплет, я почувствовала, как задыхаюсь. Восхождение в гору и пение — удовольствие сомнительное, поэтому я решила продолжить песню мысленно. Немного передохнув, я сначала встала на четвереньки. Мой взгляд упал на обломок ветки, валявшийся на земле, и я подумала, что он может стать отличным помощником в подъеме.

С радостью подползла к нему, ухватилась, уперлась и встала. Удивительно, но палка идеально подходила мне по росту. В такую удачу почему-то трудно было поверить. В памяти всплыл Гурон. Он только казался хмурым и нелюдимым, но я видела, как в его глазах порой проскальзывали лучики доброты.

Дальнейший путь давался чуть легче, хотя любое продвижение вперед для такого хрупкого создания, как я, казалось почти космическим путешествием. И вот, напевая под нос, я прокладывала свой собственный путь сквозь вселенную препятствий.

…Мрак окутал горы, ждет во тьме чечен

Где шестая рота не сдается в плен

Долг исполнив с честью, свой оставив след

Только 6 гвардейцев встретили рассвет!..

Как бы это не звучало странно, но песня отвлекала меня от раздумий, придавала силы, и воодушевляла на ходьбу вперед. К тому же я поняла, что из моей памяти выветриваются некоторые строчки текста. Я дала себе слово, что буду каждый день повторять песни. Это связующее звено между тем и этим миром и оно поможет мне жить. Нет, я не хотела думать о брате, отце о любимом, это было слишком горько. Но отказаться от этой мощной мелодии, от песен, хранящих историю моей Родины и дарящей силы, — значило предать саму себя.

До дома не доползла. Проводив взглядом, ускользающее золото последних солнечных лучей, свернулась усталым зверьком под сенью кустов, что прятались у тропинки, и забылась сном. Я не услышала легких шагов, и не почувствовала заботливых рук поднявших меня.

Лишь сквозь дрему ощутила, как тело мое погружается в теплую, настоянную на травах воду. Приоткрыла отяжелевшие веки и вновь провалилась в бездну. Разбудил Гурон, настойчиво предлагая дымящийся, наваристый бульон. Едва осушив последнюю ложку, я мгновенно уснула, словно меня накрыло заботливой волной забвения…

* * *

Две недели промелькнули, словно сон. Гурон каждый день, втирал в мое измученное тело душистый бальзам, исцеляющий боль и уносящий напряжение из натруженных мышц. Однажды, на рассвете, мы сидели с ним на уступе, погруженные в тишину позы лотоса. Внезапно утро разорвал грозный рык, заставивший нас резко обернуться.

Старик, словно молния, вскочил, подхватил меня на руки и, попятился.

— Гая! Гая! — радостно завизжала я, узнав свою любимую гончую. Но, увидев ее оскаленную пасть, сверкающую рядом белоснежных клыков, и глаза, полыхающие диким огнем, замотала головой, шепча в ужасе: — Нет… Гая. Нет… Деда.

Вспомнив о возможности мысленного диалога, я перешла к безмолвной беседе: «Гара! Убери клыки! Этот человек дал мне приют, согрел и накормил».

«Повелитель в смятение. Он ищет тебя повсюду» — ответила гончая, успокоившись и грациозно опустившись на задние лапы.

— Я не вернусь. Они едва не убили меня.

«Я не могу ослушаться приказа. Я должна вернуть тебя во дворец», — настаивала Гара.

Я задумалась. Рон Тисхлан Диарнах окружил меня заботой, назвал приемной дочерью. Было бы неблагодарно ответить на его доброту пренебрежением. Ужас вселял неизвестный убийца. Но если его рука поднялась на такую кроху, как я, не причинит ли он боль и другой семье? Лицо душегуба врезалось в память. Его нужно найти.

— Деда… пу-ти, — попросила я, дергая ножками. Не получив ответа, я начала бить ладошкой по его старческой руке, недовольно ворча: — Гая моя… Пути. Хотю Гае. Оказавшись на земле, я побежала к гончей и, обхватив руками ее мощную лапу, зашептала: Гая… Гая… Моя…

* * *

Веймин поддался мольбам внучки, и теперь, с замирающим сердцем, наблюдал, как она бежит навстречу самому