Адмирал Империи – 61 - Дмитрий Николаевич Коровников

И этот свет ударил сенаторов сильнее любого оружия.

Паника началась мгновенно — как пожар, как взрыв.

Первыми побежали те, кто сидел ближе к выходам. Они вскочили со своих кресел и бросились к дверям, толкая, пихая, сбивая друг друга с ног. Мантии развевались за спинами, как чёрные крылья, каблуки стучали по мрамору. Крики — «На помощь!», «Пустите!», «Убийцы!» — эхом отражались от сводов, сливаясь в единый вопль ужаса.

За ними — как лавина — побежали остальные.

Почти пять сотен человек — почтенные законодатели, голоса народа, так называемые столпы демократии — превратились в обезумевшее стадо. Они карабкались через кресла, давили друг друга в проходах, падали и вставали снова. Кто-то потерял туфлю и побежал босиком. Кто-то споткнулся о собственную мантию и растянулся на полу, и по нему тут же пробежали несколько человек. Кто-то закричал от боли, когда его притиснули к колонне.

Космопехи двигались вперёд — не быстро, но неумолимо, как морской прилив. Их строй охватывал зал с двух сторон, оттесняя людей к центральному проходу. Плазменные штыки шипели и потрескивали, оставляли в воздухе запах горячего металла. Никто не пытался никого ранить — просто шли, неотвратимые, как судьба…

Один сенатор — грузный мужчина с золотой цепью поверх мантии и перстнями на каждом пальце — попытался пробиться к боковому выходу, расталкивая коллег локтями. Космопех преградил ему дорогу, и грузный взвизгнул, увидев голубое лезвие в сантиметрах от своего живота. Он отшатнулся — недостаточно быстро. Кончик штыка коснулся ткани мантии, и та затлела, пуская дымок. Мужчина завопил от боли и страха и бросился бежать, не разбирая дороги, прижимая руки к опалённому животу.

Другой — седой старик с орденской планкой на груди — решил, что возраст, заслуги и регалии защитят его от «хамов в броне». Он остановился посреди прохода, загородив дорогу, и воздел руки:

— Я — почётный сенатор! Герой Второй войны с Халифатом! Кавалер ордена Святого Георгия! Вы не смеете…

Космопех не стал слушать. Штык описал короткую дугу, срезав край мантии и опалив седую бородку. Старик завизжал — тонко, по-женски — и присоединился к бегущим, забыв о своих орденах и заслугах.

Третья — молодая женщина с надменным лицом и бриллиантами в ушах — попыталась прорваться через строй силой. Она толкнула ближайшего космопеха обеими руками — безрезультатно, всё равно что толкать каменную стену — и закричала:

— Вы за это ответите! Мой муж — генерал Корнийчук! Он командует третьим корпусом! Он вас всех…

Она не закончила. Штык «морпеха» в душе не ведающего о генерале Корнейчуке и его третьем корпусе мелькнул у самого её лица, обдав щёку дамы жаром. Несколько волосков на ее пышной прическе быстро затлели. Женщина икнула и бросилась прочь так быстро, что потеряла обе туфли и половину украшений.

Зал пустел на глазах. Сенаторы выбегали через центральный вход, вываливались из боковых дверей, выпрыгивали через окна первого этажа. Некоторые умудрялись протискиваться через служебные выходы, о существовании которых, вероятно, не подозревали до сегодняшнего дня. Их мантии развевались, их крики разносились над площадью, их лица — перекошенные от ужаса — мелькали в объективах камер.

Мещерский остался одним из последних.

Он стоял у своего председательского стола, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами. Его лицо было серым, как пепел сгоревших надежд. Глаза — расширенными от ужаса, который он пытался скрыть за остатками достоинства. Но руки выдавали его — они тряслись, как у больного лихорадкой.

Агриппина Ивановна подошла к нему. Остановилась в двух шагах. Посмотрела в глаза — спокойно, без торжества и без злобы.

— Уходите, председатель, — сказала она тихо. — Пока я не передумала насчёт «без жертв».

Мещерский открыл было рот — хотел что-то сказать, какую-то последнюю колкость, какой-то прощальный укол. Собрать остатки гордости для финального жеста. Но слова не шли. Впервые за всю политическую карьеру он не смог найти нужных слов.

Вместо этого он развернулся и посеменил к выходу. Медленно, стараясь сохранить хоть какую-то видимость достоинства. Спина прямая. Подбородок поднят. Шаги размеренные.

Но руки-то тряслись и точно не от старости. И это видели все…

Толпа на площади видела всё.

Видела, как сенаторы — те самые люди, которые должны были стать ядром сопротивления, символом борьбы, надеждой на спасение — выбегали из здания, как перепуганные мыши из горящего амбара. Спотыкались на лестнице, падали, поднимались и бежали дальше, не оглядываясь. Кто-то потерял мантию. Кто-то — парик. У кого-то была прожжённая одежда и покрасневшая от ожогов кожа.

Журналисты снимали этот позор с профессиональным усердием. Их камеры фиксировали каждую деталь: испуганные лица, трясущиеся руки, потерянную обувь, разорванные мантии. Комментаторы — те из них, кто ещё осмеливался говорить в прямом эфире — захлёбывались словами, не зная, как описать происходящее.

Толпа молчала. Не кричала лозунги, не размахивала плакатами, не скандировала имена. Просто стояла и смотрела, как рушится всё, во что она верила — или притворялась, что верит.

А потом — начала расходиться.

Без команды и без сигнала. Люди один за другим отворачивались от здания Сената и уходили прочь. Сначала — единицы, самые сообразительные. Потом — десятки, те, кто понял, что праздник закончился. Потом — сотни, увлечённые стадным инстинктом. Через полчаса площадь перед Сенатом опустела почти полностью.

Остались только космопехи Хромцовой, десантные шаттлы и мусор — брошенные плакаты, потерянные вещи, следы панического бегства. И тело молодого лейтенанта на лестнице — уже накрытое чёрной тканью, которую кто-то из бойцов догадался принести из шаттла…

Агриппина Ивановна вышла на верхнюю площадку лестницы.

Солнце к этому моменту уже перевалило за горизонт, окрашивая небо в оттенки пурпура и расплавленного золота. Руины Правительственного квартала отбрасывали длинные тени, в которых уже загорались первые огни вечернего города. Воздух был свежим, прохладным — приятным после запахов зала заседаний, пропитанного страхом и потом почти пяти сотен перепуганных «слуг народа».

Ермолов стоял рядом. Его забрало было поднято, и на обычно суровом лице капитана играла едва заметная тень улыбки — той особой улыбки, которая появляется у солдат после успешно выполненной задачи.

— Толпа почти рассосалась, госпожа вице-адмирал, — доложил он. — Сенаторы тоже. Некоторые бежали так быстро, что мои люди в экзоскелетах не могли их догнать. Никогда бы не подумал, что пожилые люди в мантиях способны развивать такую скорость.

— Удивительно, на что способен человек, когда ему припечёт, — она не улыбнулась в ответ. — Скрытые резервы организма. Адреналин и страх за собственную шкуру — великая сила.

— Так точно. — Ермолов помолчал, глядя на пустую площадь. — Это была