Адмирал Империи – 61 - Дмитрий Николаевич Коровников

Агриппина Ивановна стояла посреди этого шквала враждебности, и в груди её закипала злость — тёмная, горячая, требующая выхода. Она точно не была оратором. Не умела жонглировать словами, как этот старый лис. Не умела выворачивать чужие аргументы наизнанку, превращая их в оружие против оппонента. Каждый её довод Мещерский перекручивал, каждую попытку возразить мог утопить в хоре поддерживающих голосов.

Это явно была не её территория. Не её война. Здесь побеждали не храбростью и не честью — здесь побеждали хитростью, демагогией и умением манипулировать толпой.

Но отступать Агриппина Ивановна не собиралась. Вице-адмирал не умела отступать — за столько лет службы так и не научилась.

— Господин Мещерский, — её голос прорезал шум, заставив сенаторов притихнуть. — Вы говорите о законности. О праве. О документах и экспертизах. Позвольте и мне сказать несколько слов — раз уж мы затеяли этот разговор.

Она выпрямилась, расправила плечи.

— Первый министр Граус пришёл к власти как единственный легитимный высший сановник Империи в период хаоса и лидер коалиции по борьбе с диктатором Самсоновым. Это правда. Он был назначен на эту должность — и поначалу, возможно, даже намеревался исполнять свой долг честно. Но за время своего правления он сделал всё, чтобы превратить свою должность в личную диктатуру. Он распустил Государственный совет, который мог ограничить его власть. Он отменил свободные выборы, заменив их назначениями лояльных людей. Он арестовал политических оппонентов, бросив их в тюрьмы без суда и следствия. Птолемей закрыл независимые медиа, превратив прессу в рупор своей пропаганды. Он превратил Сенат, — она обвела рукой зал, — в послушную игрушку, штампующую любые его решения без обсуждения.

— Клевета! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Ложь!

— Правда, — отрезала Хромцова, не оборачиваясь на крикуна. — И вы все это знаете. Вы сидели в этих креслах и голосовали за каждый его закон — послушно, безропотно, не смея возразить. Вы поднимали руки, когда он требовал новых полномочий. Вы молчали, когда его люди бросали невиновных в тюрьмы. Вы закрывали глаза на всё — потому что вам было выгодно, потому что вам было удобно, потому что вам было страшно поступить иначе.

Её взгляд нашёл Мещерского:

— А теперь, когда ваш хозяин сбежал — сбежал, бросив вас на произвол судьбы, — вы решили сами стать хозяевами. Принять декрет о «нелегитимности» императора. Объявить систему неподконтрольной законной власти. Создать ядро сопротивления для всех, кто боится расплаты за свои преступления.

— Мы лишь защищаем конституционный порядок! — Мещерский вскинул руки. — Мы защищаем право народа на законное правительство, которое он сам выбирает!

— Вы защищаете собственные шкуры, — Хромцова не дала ему договорить. — И шкуры тех, кто вам платит. Не более того. Не надо прикрываться красивыми словами.

— Как вы смеете! — председатель Сената побагровел. — Вы врываетесь в зал заседаний с вооружёнными головорезами! Оскорбляете законно избранных представителей народа! Вы убиваете людей на пороге этого здания! Вы…

— Законно избранных? — Агриппина Ивановна рассмеялась — коротко, зло, без тени веселья. — Когда в последний раз здесь проходили выборы, господин председатель? Настоящие выборы, а не фарс с заранее известным результатом? Сколько из этих людей, — она указала на ряды сенаторов, — получили свои кресла благодаря голосам избирателей? А сколько — благодаря назначению от Грауса или его приближённых?

Она повернулась к рядам:

— Ну же! Кто из вас был избран, дамы и господа? Кто из вас может честно сказать, что представляет волю народа, а не волю первого министра? Поднимите руки! Покажите, что вы — голос нации, а не ставленники очередного диктатора!

Повисла тишина. Тяжёлая, неловкая, давящая тишина под камерами новостных каналов. Сенаторы переглядывались, опускали глаза, отводили взгляды. Некоторые покраснели. Другие побледнели. Ни одна рука не поднялась.

Мещерский понял, что теряет контроль над ситуацией, что его аудитория начинает колебаться. Его лицо исказилось — маска благородного негодования дала трещину, обнажив что-то холодное и расчётливое.

— Это демагогия! — прошипел он. — Выборы были отложены по объективным причинам! Если вы не в курсе, госпожа вице-адмирал, то у нас в Империи действует военное положение! Плюс угроза внешней агрессии! Нестабильность во всем секторе! Вы не можете…

— Я могу, — Хромцова перебила его, и в её голосе зазвенел металл. — Я многое могу, господин председатель. Например, могу приказать своим людям вывести вас всех отсюда. Прямо сейчас. Без лишних церемоний и красивых речей.

Она сделала шаг к нему:

— Вы забыли, где находитесь и с кем говорите. Я не политик, который будет часами препираться с вами о нюансах законодательства и тонкостях процедуры. Я солдат. У меня за спиной — люди с оружием. И у меня кончается терпение.

— Вы угрожаете Сенату⁈ — Мещерский отступил на шаг, но его голос оставался твёрдым. — Вы угрожаете высшему законодательному органу Российской Империи⁈

— Я констатирую факт.

Мещерский выпрямился. Собрал остатки достоинства, как плащ на плечах. Его глаза сверкнули — в них была уже не вежливая ирония, а ненависть, чистая и неприкрытая.

— Тогда действуйте, — он развёл руками. — Покажите всему миру, на что способна ваша «законная власть». Покажите, как военные разгоняют парламент штыками, как в худшие времена земных диктатур. Посмотрим, что скажут об этом граждане Империи. Посмотрим, как долго продержится ваш «император», когда все увидят истинное лицо его защитников.

Он обернулся к камерам-дронам, которые кружили под потолком:

— Смотрите и запоминайте! Вот лицо новой власти! Космические пехотинцы с оружием против безоружных законодателей! Штыки против слов! Насилие против права!

По залу прокатился ропот — не одобрительный, скорее истерический. Сенаторы чувствовали, что ситуация выходит из-под контроля, что они оказались между молотом и наковальней. Некоторые начали подниматься со своих мест, озираясь на выходы. Другие вжались в кресла, словно надеясь стать невидимыми.

Агриппина Ивановна смотрела на Мещерского — на его самодовольную улыбку, на его уверенность в собственной неприкосновенности. Он думал, что она не посмеет. Думал, что камеры защитят его, что публичность происходящего свяжет ей руки. Думал, что можно бесконечно тянуть время, провоцировать, издеваться — и в конце концов она отступит, потому что не захочет выглядеть тираном в прямом эфире.

О, как же он ошибался.

— Ермолов, — её голос был спокоен. Почти ленив. — Разгоните этих…

Она даже не продолжила. Капитан просто кивнул и развернулся к своим людям:

— Взвод! Активировать плазменные штыки! Очистить помещение!

Двадцать щелчков прозвучали одновременно — как залп, как приговор. Двадцать лезвий вспыхнули голубым огнём на концах штурмовых винтовок. Свет от них залил зал потусторонним, мертвенным сиянием, отражаясь от мрамора, от позолоты, от расширенных от ужаса глаз почти пяти