Край обреченных - Артём Григорьевич Помозов

В глаза ему не посмотрел даже. Втемную его разыграл. Его же глупостью воспользовался. Повесил грешок свой. Били его пистолетной рукояткой, головой в унитаз окунали. А он все равно в отказ шел. Тех четверых завалил, не скрываю, машину угнал, но никого больше не трогал. Снова били, снова уродовали, снова измывались. Смотрели, что сломается быстрее – дух или тело. Сам зачинщик веселья – лживый друг – приперся в изолятор, по-хорошему просил вину на себя взять. Макс в него плюнул тогда. Впаяли пятнадцать лет. И без признания. Двенадцать оттянул. Выпустили по УДО[4]. Подсуетились знакомые, коими он обзавелся за решеткой. Сдержали свое слово. Все двенадцать лет он подпитывался одной лишь мыслью…

– …как вышел, в Минск перебрался. Там одного дятла хлопнул, шишку важную. За такого сразу вышку дают. Меня и загребли, приговорили, короче, к подвальчику в одной очень интересной тюрьме. Думал, там к стенке поставят, а они, мразоты, на поезд посадили вместе с такими же бедолагами, как я. Так мы в Чернобыле и очутились, как хомячки подопытные. Выживайте, мол. Рассчитывали, что мы тут подохнем, но Зона нас пригрела, а легавых отрыгнула. Так с Волком и скорешился, когда понял, что врозь тут ловить не хрен.

– Интересно жизнь помотала. Москва. Минск. Припять. Жестко. Тушенки?

– Ты кушай-кушай, а за меня не боись. Я сыт. А вам всем надо сил набраться. Завтра будет новый день. И новые свершения.

– Будем искать оставшихся?

– Умный малый. Не знаешь, куда Турко отправил этих самых… как их там?..

– Костенко и Сороку.

– Да, их.

– Они пленного солдатика на КПП «Зимовище» повели.

– Значит, у нас есть цель.

– Стоит ли?

– Я же не попугай, чтоб повторять. Волк мне ближе кровного брата был. – Воркута облизнул пересохшие губы. – А двое козлов, что смерти его предали, еще дышат. Непорядок.

Над телами мертвых охранников возвышался призрак из прошлого.

– Привет, – улыбнулся Максим. – Ты прости, что я без приглашения. Думал, я сгнил в тюрьме? В следующий раз лохов всяких не нанимай, когда перо в бочину всадить хочешь.

– Слушай, это уже старые дела…

– Двенадцать лет, Эдик…

– Ты бы все равно умер. – Насупился, как ребенок. – Я понимал, что ты от своего не отступишь. А перейти ему дорогу – это в один конец билет.

– Мы были друзьями.

– Пойми меня, тут такая возможность была. Раз ты свою жизнь загубить решил, я захотел свою улучшить. Судишь меня за это?

– Я не позволял тебе решать за меня.

– Ты поступил бы точно так же, – запротестовал бизнесмен. – Ты же сам мне сказал, что жить тебе не хочется, что в тюрьме себе вены выгрызешь… ты…

– Мало ли что я сказал.

– Ты сам себя со счетов списал! Так зачем, чтоб ты напрасно сдох?! Так хоть мне помог…

– Разобрался со мной, со своим другом, устроился в жизни. Хорошо тебе было все эти годы, да?

– Мой партнер был крысой и воровал. А ты в смертники вызвался. Тут два плюс два сошлись, Макс!

– Ты мне задолжал. Проценты накапали слишком огромные.

– Где моя жена?

– Она была очень красивой…

– Бы… была?

– Холод морозильной камеры замедлит процесс… уничтожения ее прелестного личика…

– Ты… ты что… что ты наделал? Что ты сделал?!

– Забрал у тебя все, как ты у меня когда-то…

– Нет, это ты сам! Ты сам забрал у себя все! Сам!

Максим поднял пистолет с глушителем.

* * *

«Зимовище».

Воркута смотрел на покосившийся, посеченный выстрелами и тронутый копотью указатель. За знаком же – деревня новичков. То самое место, где для них все началось – и все закончилось. В этих руинах уже сложно признать тот старый добрый «предбанник», что стал отправной точкой для многих легенд Зоны. Сегодня здесь – развалины, сгоревшие дома и кресты убогие – редкие с именами, но по большей части без них.

– Очень жаль, что это не я бросил Лиса на съедение псам. Не привык я не получать того, что хочу. Так, орлята мои! Встаньте, чтоб я глянул, сколько вас и что вы из себя представляете. В шеренгу, да!

Бугор пересчитал отпетых головорезов. Ровно двадцать. Двадцать верных и неплохо натасканных псов, что были готовы жизнь отдать за своего хозяина.

– Кидаем косточки в старой деревне новичков, – распорядился он. – Отдыхайте, бухайте, делайте что хотите, но чтобы завтра были в строю. Всем все ясно?

– Вообще не базар! – за всех ответил Угрюмый.

– Разбежались!

Начали спускаться с горы. Скособоченные кресты – свежие – заставили насторожиться.

– Памятник себе воздвиг нерукотворный, – проблеял он под нос, ногой разворачивая надгробье.

«Ворон».

Табличка памятная – теперь в грязи купалась.

– Ну что там, Угрюмый?

– Все чисто, в деревне никого.

– А ведь кресты свеженькие.

– Напрягают вас?

– Да, пожалуй.

– Скажу парням, чтобы разнесли их в щепки.

– Умничка. – Воркута потрепал его по волосам. – Выбери пятерых ответственных, кто в ночной дозор заступит. Скажи, пусть по очереди спят. Вдруг этот креститель тут шарашится где-то неподалеку. Не хочу, чтобы он прошмыгнул и застал нас спящими.

– Сделаю.

– Молодец. Беги.

Зашел в ближайший дом. Обыскал его. За камином – пыльный матрас. Вытянул на середину комнаты, скинул с себя куртку и плюхнулся на мягкое. Вытащил из кобуры ствол, покрутил его в ладонях. Пистолет в руках открывал что-то, что в любом человеке где-то в глубине спрятано. Чувство превосходства, власти – пьянящее, прямо скажем. Оружие, а точнее, та вседозволенность, что открывается, когда берешь его в руки, – наркотик, эйфория от которого похлеще, чем приход от любого известного бандиту вещества. Как не кайфовать от того, что ты Бог? И что ты решаешь, кому жить, а кому умирать? Воркута не хотел это забывать. А вот Максим – тот мальчик, что мечтал о высшем образовании, о достойной работе и о счастливой семье, – предпочел бы, чтобы Воркута умер еще там, в гаражах. Но не свезло. Умереть предстояло Максиму. Или спрятаться где-то глубоко внутри. Чтобы больше никогда не показываться на свет.

* * *

Угрюмый сидел на одной из уцелевших крыш. Сомнительно, что тут снайперы бродят. В ночи не разглядеть, но паренек помнил, что там, за лесами, раскинулась старая железная дорога, которая оканчивалась обрушившимся мостом. Когда-то за мост шли ожесточенные бои. В том же двенадцатом году его контролировал взвод продажных военных. Стригли доллары за проход – с каждого новичка. Из числа тех, кто оперился и, решив покинуть гнездышко,