Край обреченных - Артём Григорьевич Помозов

полез вглубь Зоны. Если заплатил – с миром пропускали, могли разве что в спину плюнуть. Но если отказался, то даже назад не пускали: под «калаши» ставили, заставляли по альтернативному маршруту перебираться – через подземный туннель, усеянный «электрошоками». Везло, выживали – на выходе в упор очередью шили. Погибал – и хрен с тобой. Потом все равно обирали, хабар сгребая и деньги. Так что в какой-то степени было приятно узнать, что одна из марионеток Валерьевича во время прорыва к Свалке устроила подонкам в погонах настоящий геноцид. Все же такими вещами позволено промышлять братве. А законники берега попутали.

Звуковой сигнал КПК отвлек.

– Интересное кино. – Достал, разблокировал. – Посмотрим. – Уведомление от приложения заняло половину экрана. – О, вот оно что, – проговорил он, разглядывая карту местности. – Это че за фрукт? – Маленькая красная точка в километре от Зимовища исчезла так же внезапно, как и появилась.

У коммуникаторов новой партии была полезная функция, режим «стелс», то есть невидимости. При активации девайс прекращал отображаться у других пользователей. Этим пользовались, устраивая засады и налеты. Особенно от нововведений программистов из Института настрадались ренегаты с Озер. Пока в прошлом году группа Сиплого не уничтожила научный отряд. С тел ученых в том числе поснимали их личные устройства. Покопавшись в одном, нашли там приложение, что позволяло ловить сигналы даже со «скрытых» коммов. Приложение набрало популярность и распространилось среди бандитов.

Скоренько сполз по лестнице.

* * *

В дверной косяк забарабанили.

– Слышишь, тут это! У меня, короче, разговор к тебе есть!

– Войди! – выкрикнул Воркута, хватаясь за голову.

Как же громко.

В комнату влетел запыхавшийся Угрюмый.

– Есть… есть разговор… босс… – тяжело дыша, выговорил он.

– Я вообще-то спал. Кумекаю, что там что-то важное.

– Поймал сигнал. – Угрюмый сплюнул горькую слюну. – Одиночка, комм в «стелсе». У старого КПП или чуть дальше.

– Либо тот дебил, что крестов тут понаставил, либо кто-то еще. А ты как думаешь?

– У старого КПП. На дороге, что проходит мимо военной стоянки. Это путь к Дитяткам. Туда направлялись Костенко, Сорока и кавказец, когда Турко порезал наших на хуторе!

– Бинго! Я сразу об этом и подумал.

– Что делаем?

– Сюда они вряд ли сунутся. До утра – точно, – покусывая фильтр, рассуждал главарь. – Скорее всего, упадут там на ночлег. Схватил сигнал в «стелсе», говоришь? Калякнул кому-то малявку, значит. Встреча с кем-то? С заказчиком всего цирка на нашем хуторе?

– Гениально…

– Потому что думаю меньше, а соображаю больше. Лады. Смотри, что надо исполнить. Обойдешь всех, скажешь, что я приказал, чтоб тихариться начинали. Сегодня без пьянок и криков. Пусть попрячут все свои манатки с улицы, костры пусть затушат, а ряхи свои свиные в подушках затопят. Потом ложись спать, но дежурного попроси разбудить часиков в полпятого утра. Пойдешь на разведку. Узнаешь, куда они лыжи тянут. Вернешься – и мы вынесем их подчистую. Всех до единого. Свинтил!

Угрюмый ушел. Воркута же расплылся в улыбке.

Глава шестая. Время жить и время умирать

«Мы недалеко от Элеватора. Решили остановиться на ночлег. Ждите утром».

Огонек получил сообщение на закате. Элеватором называли заброшенное здание мельницы, построенное в полукилометре от железнодорожной насыпи, что граничила с Фермой. Сверился с картой, понял, что не так уж они и далеко от пункта назначения, а потому принял решение идти и в потемках. Лучи налобных фонарей, опыт и сноровка были помощниками путникам.

Скай прошла старый блокпост, что был отголоском войны группировок две тысячи одиннадцатого года, – импровизированный ДОТ представлял собой наваленные друг на друга мешки с песком вокруг вросшего в землю «сто тридцать первого» «ЗИЛа». Обрывки знамени «Удара» все еще трепыхались на ветру. За ним – колхозные ангары, цеха и гаражи для техобслуживания транспорта. Сама мельница – в центре этого царства. Вошли в здание, осмотрелись. Ни души. Скинули рюкзаки и уселись на них.

«На месте», – напечатал Огонек.

– Теперь можно и поспать.

* * *

Прохудившийся домик одиноко стоял на высокой горе. Раньше это была какая-то пристройка к мельнице или Ферме, что на сегодняшний день представляла собой обычную брошенную деревянную коробку, из окон которой идеально просматривалась поляна близ предполагаемого места встречи двух групп. Они покинули Зимовище полчаса назад, когда Угрюмый сообщил, что засек еще два сигнала неподалеку от Элеватора.

Воркута выбил прикладом трухлявую раму и, посбивав торчащие острые осколки, залез внутрь. В комнатушке – кресло, покрытое плесенью. Усевшись в него, пахан принялся накручивать снайперский прицел, думая о том, как протяжно и красиво завопят те уроды, когда крупнокалиберные пули начнут шинковать их тела. Попытался вспомнить, как сам кричал когда-то. Не смог. Даже на суде был не крик, а хрип еле слышный. Крик – это голос живой, звонкой души. Его же душа умерла в тот зимний вечер, когда он похоронил под толщей земли и снега не только юную красавицу Катю, но и амбициозного и жизнерадостного Максима. В школе классная руководительница как-то сказала, что настоящего человека отличает способность поставить общественное выше личного. Максимка зацепился за эти слова, пытался им следовать, пока не понял, что все это пустое и неважное. У человека только одна жизнь, а это значило, что важен лишь личный и уникальный опыт. Обществу плевать на тебя. Плевать на всех. Ему надо только жрать, спать, пахать до рассвета и размножаться. На большее эти приматы не способны.

Молодость – самое яркое время, а там война пылала. Получается, он должен был отринуть свои амбиции и костьми за эту общественность в чеченских полях лечь? По другую же линию фронта – преступность, жертвой которой стала молодая девушка. Или она стала жертвой безразличия трижды проклятой толпы? Никто не вступился за него, когда он клюнул на подставу и линчевал тех, кто отнял любовь и смысл. Его только засунули в тюрьму, а потом в поезд с людьми-подопытными. А мир просто жил дальше, как будто ничего не случилось, даже не замечая его страданий и лишений. Как будто вся его жизнь – набор мелочных событий. С того самого дня он понял, зачем живет. Предназначение было четким: взрезать этот мир, словно апельсиновую корку, нарыв после себя оставить, чтобы показать этой своре шакалов-эгоистов, каково это – когда забирают самое дорогое, когда топчут мечты и стремления.

Воркута выдавил еще одну раму. На сей раз без лишнего шума. Ствол водрузил на остатки подоконника. Упер приклад в плечо, слегка развел колени и положил на них локти. Заглянул в окуляр прицела. И все на свете перестало его волновать.