Край обреченных - Артём Григорьевич Помозов

Мороз лучшую игрушку подарит. Максим и его возлюбленная – Катенька – прогуливались по заснеженным городским улочкам. Зиму он любил, но настоящую, а не слякоть и грязь. Эта зима выдалась именно такой, но в полной мере наслаждаться сей порой он не мог. В университет не поступил, отнесся к вступительным экзаменам легкомысленно. Ничего, подумал, в следующий раз повезет. Что страшного-то? Ну, даже если в армию заберут – не беда. Катька дождется, он знал. А там, за время, в сапогах проведенное, можно и материал хорошо изучить, и подготовиться лучше. Ага, ничего бы страшного, если бы не война. И теперь повестка, что на плечи упала, воспринималась не как «хиханьки-хаханьки, на пищеблоке отсижусь», а как перспектива вернуться домой в деревянном ящике. Сейчас-то повезло, выбил себе отсрочку. Но не навечно же. Говорили, конечно, что срочников на фронт не отправят, а не верилось. Боязно было. Если армия – «большая семья», то Максим бы предпочел остаться сиротой. По крайней мере, в девяносто пятом.

– Макс, давай летом рванем куда-нибудь? Может, в Крым? Мы ведь так и не побывали на море, а ты все обещал и обещал…

– Милая, – ответил он, поглаживая ладонь, в варежку укутанную. – У меня сейчас огромные проблемы, ты же знаешь… я… хочу, но…

– Я понимаю, – насупилась девушка.

– Просто надо разгрести. И все будет хорошо.

– А почему ты не можешь просто купить военник? Занял бы денег – у того же Эдика, например.

– Ты знаешь, как он зарабатывает на жизнь. – Максима передернуло. – Я не возьму эти кровавые деньги…

Даже не верилось, что он был так далек от всего этого.

* * *

Потерял он счет дням. Но те, что с облавы на армейский «МАЗ», минули, прошли относительно спокойно. Сегодня же пришли дурные вести. Некоторое время Воркута молчал и смотрел на тлеющие в железной бочке угли. Ветер свистел в окнах ближайших домов. Соратники молча ждали распоряжений главаря.

– Господа, фиговая ситуевина складывается, – начал вожак. – Вы все уже в курсе, что час назад с хутора причапал Угрюмый. Размалевал он мне очень невзрачную картинку. Наш Сиплый крыской оказался, под мусоров стелющейся. Выродок! Волка на перо посадил! Сиплый! Волка!

Волк был ему братом. Не по крови, но по понятиям. Оставлять такое безнаказанным было нельзя. Надо ответить. С помпой, показательно.

По рядам прокатилась волна перешептываний.

– Они все там перед сворой Турко булки раздвинули, – продолжил Воркута, когда обсуждения стихли. – Лишь Угрюмый, почет ему и слава, не лег под легавое начальство, а принес нам много ценной инфы. Теперь мы знаем, сколько уродов в лагере, чем эти уроды вооружены и какие из троп к хутору охраняются хуже всего. Вшивый генералишка нам больше не помеха, у него там бунт назрел[3]! А значит, остался только один вопрос! Какого хрена эти подонки все еще коптят небо?!

– Да! – со всех рядов.

– Дрожать крысы должны! Дрожа-ать! Сейчас они узнают, что бывает с теми, кто удумал нас за фуфлыжников принимать…

* * *

Слушать мерзкие вопли осточертело.

Бесконечный кошмар. Фильм ужасов, что ему предстояло пересматривать вновь и вновь. Без внятного и логического финала.

Прогремевший секунду спустя выстрел заставил черного ворона взмыть с флюгера на крыше хутора.

Сколько пытался залить тот вечер дешевым пойлом? Не забывался он. Отпускало, но лишь на короткий миг.

– Я бы и подольше с тобой провозился, мне не впадлу и замараться бы было, да ты того не стоишь. – Экзекутор сплюнул на останки Сиплого. – Крыса галимая.

Декабрь. Свет от уличных фонарей. Вьюга.

Предатель с развороченным черепом валялся под ногами, а Воркута, отставив дробовик в сторону, просто наслаждался приятным глазу и гнилой душонке зрелищем.

Поцелуй под снегом.

Ее последняя улыбка.

И струйка крови, что с губ сбегала…

Щелкал зажигалкой, из патрона винтовочного сделанной.

…после того, как раздалось несколько безжалостных хлопков…

Думал о чем-то.

– Это вы! – кричал он тогда на суде. – Вы меня таким сделали!

– Когда-то я дал слово, что отомщу этому миру, что взрежу его, как корку апельсиновую. Больше у меня нет брата. Благодаря тебе. Больше ничего не удерживает меня от того, чтобы дать своему обещанию путевку в жизнь. Самыми изощренными методами.

* * *

Трещали доски и рушилась крыша – это хутор горел. Уголовники вламывались в пристройку за пристройкой, умерщвляя всех и каждого, на ком была надета отвратительная черно-красная форма «Удара». Если попадались мятежники в типичных для бандитов пыльниках, их щадили: разоружали, привязывали к столбам, но не убивали. Бугор распорядился, чтобы им дали несколько лишних минут. За Рамой Воркута явился лично. От него он меньше всего ожидал предательства. Оттого и поступил с ним намного жестче, чем с самопровозглашенным «паханчиком» Сиплым. Не без помощи союзников заковал громилу в наручники и вывел на площадь, чтобы все помилованные могли насладиться зрелищем.

– Вы проиграли! – провозгласил Воркута. – Все кончено! – И продемонстрировал зажатый в руке нож. – Всем вам осталось лишь слезно попытаться вымолить у меня прощение! Те из вас, кто сделает это хуже других, получат очень мучительную смерть! Как эта вот шваль! – Достал из кармана пачку денег. – На, тридцать сребреников, Иуда! – И швырнул ее в стоящего на коленях Раму.

Нож понадобился, чтобы живот здоровяку вскрыть. Закончил, придирчиво осмотрел слегка замаранную куртку, скинул ее, облизнул окровавленное лезвие – и во взгляде его мелькнул огонек безумия.

– Угрюмый! Реши, кто легкую кончину заработал, – это по пульке в висок. А кто больший дятел, чем остальные, – таких бензинчиком – и заживо, чтоб согрелись хорошенько. Если кто-то будет молиться смешно, то пощадим его!

– Базар!

– Базар, вот именно…

Кто-то действительно поверил, начал вымаливать у палачей прощение. Зря воздух сотрясали. Не прощай предательство. Никому и никогда. Предавший однажды – предаст вновь.

* * *

Больше, больше трупов!

Да-да-да!

Он даже возбудился, упиваясь тем, как стрекочут автоматные очереди, как обрываются жизненные линии мелких крыс.

– Вы думали, что сможете кинуть меня? Что «Удар» меня прихлопнет? Что защитит вас от меня?! Вы, мать вашу, просчитались!

Центральная улица – вся красная, липкая, пропахшая порохом. Воркута, закинув дробовик на плечо, прошелся по закуткам хутора: обшарил каждый квадратный метр дворика, заглянул в каждую покосившуюся постройку, но, к своему удовлетворению, встретил лишь одного выжившего. Им оказался раненый боец «Удара», что полз к сарайчику.

– Эй! – окрикнул его бугор. – Ты что, уговорить меня хочешь, чтоб я тебе смерть милосердную подарил? Не, не подарю. Больно тебе сделаю. За жизнь свою