Звездные Рыцари. Книга 2 - Юрий Винокуров

Он выдержал короткую паузу, словно позволял мне немного подумать, прежде чем мысль станет решением.

— Готов ли ты, Виктор? Готов ли ты принять факт, что твоя жизнь больше не будет тебе принадлежать? Что ты посвятишь свою оставшуюся жизнь служению человечеству?

Перед глазами вспыхнули лица… Умирающий отец и его рыцари, мрачный Ульрих, который не смог выполнить свою клятву и защитить меня, Александр и Вальтер, которые пожертвовали собой, чтобы я жил дальше, люди, которых я вытаскивал из воды на переправе, люди, которых довёл до стены и оставил за воротами, и Олег, который теперь со мной и который полностью зависит от меня и от моих решений.

— Да, — сказал я хрипло, и это было моё слово.

Маршал кивнул.

— Хорошо, тогда готовься.

Я понятия не имел, о чём он говорит, но на всякий случай выпрямился, а Маршал протянул руку, и на его ладони лежало нечто похожее на тот лазурный кристалл, прикоснувшись к которому в пещере, я впустил себя Маршала. Только на это раз это был сгусток энергии, а не материальный предмет и он ласково и успокаивающе переливался лазурью.

— Нужно произнести Клятву Воли.

— Я не знаю слов.

— Ты их уже знаешь, просто позволь им выйти наружу.

Он мягко приложил лазурный свет к моей груди, и он тут же скользнул внутрь меня и тогда я опустился на одно колено… Не конкретно перед Маршалом, хотя он действительно внушал. Я проявил уважение пустым местам, тем, кто здесь некогда был и человечеству, которое осталось без щита в тот момент, когда щит был нужен больше всего… Маршал не соврал, слова полились изнутри меня легко и свободно, как будто они были внутри меня всегда.

— Клянусь Волей своей и жизнью своей, что стану щитом для тех, кто не может держать меч, и мечом для тех, кто решит сражаться вместе со мной. Клянусь не отступить, когда тьма назовёт моё имя, и не просить у неё милости, даже если душа моя будет дрожать от страха. Клянусь не открыть путь Изнанке ни в себе, ни в других, и не позволить чужой воле пройти через человеческое сердце. Клянусь держать Волю и разум свои в чистоте, даже если для этого мне придётся отказаться от всего, что делает человека человеком, пусть это станет моей жертвой и моим выбором. Клянусь защищать человечество — не Империю, не клан, не титул и не себя, а людей. И если мне придётся умереть, то я умру так, чтобы они могли продолжать жить!

Воздух в древнем зале дрогнул, как будто сам зал слушал и как будто где-то далеко кто-то очень большой и могущественный пробудился от глубокого. Маршал молчал так долго, что это молчание стало частью обряда.

— Принято.

* * *

А дальше было уже привычная утренняя суета и обычная Скверна — мокрая, холодная, и неизменная в своем «ржавом» постоянстве. Удивительно, но Маршал при этом не исчез, не отступил и не растворился, как ранее, наоборот, его присутствие чувствовалось физически и заставляло меня помнить каждую сказанную им фразу. И я понял, что он теперь наблюдает и контролирует, чтобы я наконец перестал воспринимать происходящее как цепь удач и совпадений и начал относиться к жизни, как моему осознанному выбору, подкрепленному несгибаемой Волей. В общем, у меня, похоже, началась новая жизнь, чёрт её дери…

Мы двинулись на юго-восток уже через час после рассвета. Я шёл первым, тогда как Олег держался в двух-трёх шагах позади, молча, и не задавая лишних вопросов.

Двое суток пути звучат просто, если это не сутки на Скверне. Но эти два дня мы прожили так плотно, словно вместили в них целую неделю, потому что мы шли без колонны, без раненных, без остановок «по графику». Мы шли быстро, выбирая не самую короткую дорогу, а самую «тихую», и очень быстро выяснилось, что настоящая Тишина, с большой буквы, это не отсутствие звуков, а отдельное ремесло, которому мне еще учиться и учиться. Каждую ночь Маршал действительно готовил меня, но эта подготовка была недостойна подробного описания именно потому, что в ней не было красоты, и, как мне казалось — особого смысла, в ней был скучный и монотонный труд, когда ты просто подготавливаешь место под «фундамент».

Каждую ночь я попадал в Зал Ордена с надеждой, что вот-вот получу суперсилу, которая позволит мне справиться с любым препятствием, а вместо этого получал обычную медитацию, во время которой просто «подготавливал место» для Печати. Это было чертовски скучно, хотя и весьма непросто, а еще оказалось, что мой старый-добрый наставник Ульрих был сущим ангелом, по сравнению с Маршалом. И это мы еще фактически не начали обучение!

Самое мерзкое было в том, что Маршал даже не пытался меня развлекать, подбадривать или создавать иллюзию прогресса, как это делал бы любой нормальный наставник, заботящийся о психике ученика. Он просто ставил меня в центр пустого Зала, где под ногами шуршала вековая пыль, где тишина физически давила на само тело, и где я ощущал биение собственного сердце громче любой канонады. А затем коротко и сухо, почти лениво бросал:

— Стой.

И я стоял. Сначала минуту, потом две, потом десяток, и чем дольше я стоял, тем яснее понимал, что это не какая-то специальная поза и не испытание на терпение, а простая фундаментальная работа на силу воли. Потому что в обычной жизни ты всё время куда-то бежишь, что-то хочешь, чего-то боишься, о чём-то вспоминаешь и на что-то надеешься, а здесь тебе оставляли только одно — абсолютную тишину вокруг и внутри тебя, от которой невозможно убежать.

Маршал требовал от меня построить так называемый «внешний контур», но не как красивый рисунок из света и искр, который можно показать и похвастаться. Нет, пока что для меня это была какая-то неведомая фигня, которую я никак не мог повторить. Я пытался представить себе сферу из граней, пытался собрать её мыслью, пытался удержать, не распуская, не давая ей расползтись в стороны, но каждый раз меня отвлекала самая мелкая человеческая ерунда. Воспоминание о «Гамме-4», злость на несправедливость, тоска по дому, переживания за Олега, усталость в мышцах, обычная жажда, чёрт бы её побрал! В это самое мгновение я неизменно чувствовал, как внутри что-то трескается, как будто мой «фундамент» опять превращается в рыхлую землю.

Тогда Маршал снова бросал в воздух короткий приказ.

— Снова.

И это слово било по мне хуже любого физического удара, потому что оно обнуляло весь мой тяжелый прогресс, и возвращало меня