Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

сдавшимся и непреклонным агитатором. И в этом, конечно, была сильная сторона нового отрядного комиссара. В его хорошо поставленной и выверенной речи чувствовалась сила чисто советского идеологического убеждения, которую попаданец не особенно понимал, но которую зауважал, потому что понял уже, что в 1942 году по-другому управлять толпой просто не получится.

Когда траурный митинг закончился, бойцы начали хоронить павших в братской могиле, используя для нее глубокие воронки от нескольких тяжелых бомб, упавших рядом с кладбищем. Ловец подошел к Вербицкому, который стоял в стороне, глядя на эти похороны, и положил руку ему на плечо.

— Хорошо выступил, Семен, — сказал он тихо. — Ты дал людям надежду.

Вербицкий повернулся к нему, и в его глазах мелькнула усталая улыбка.

— Это не моя заслуга, — проговорил он невесело. — Это они сами. Они хотят верить. Им нужна вера в Сталина. И я даю им то, что они хотят.

Ловец кивнул, и на сердце у него немного отлегло. Несмотря на весь трагизм похорон, попаданец понял, что этот Вербицкий не простой политработник, действующий с позиций формализма. Он существенно отличался даже от Липшица, потому что искренне считал себя кем-то вроде красного проповедника, который несет людям не божественные заповеди, а сталинские. И он был готов идти в этой войне до конца, несмотря ни на что. Следовательно, от реальной боевой работы этот новый комиссар вряд ли станет уклоняться. Да и строчить доносы, подрывая авторитет командира отряда, он вряд ли будет. Раз уж он в штыковую ходил в Мончаловском лесу, то понятно, что боевой попался старший политрук, а не какая-то там размазня. Тут главное — это вовремя направлять его горячность, ярость и пропаганду в нужное русло.

— Мы справимся, — сказал Ловец. — Мы обязательно победим.

Вербицкий посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула та особая уверенность, которая бывает только у людей, прошедших через ад и не сломавшихся.

— Я знаю, — сказал он. — Я верю в победу.

А вскоре уже опустили в могилы последние гробы и произвели залп, отдав погибшим последние почести.

* * *

После похорон Полина пошла в ту сторону, где под старой раскидистой сосной на краю небольшой поляны за станционным поселком расположился медсанбат. Дождь кончился. И весеннее послеобеденное солнце пробивалось сквозь тучи, отбрасывая на ее лицо причудливые тени. Она была в обычной полевой форме, в шинели с петлицами сержанта медицинской службы и в широких штанах галифе вместо юбки. И ее короткие волосы, которые ей недавно насильно укоротили во время пребывания под арестом в тюрьме Можайска, теперь подстриженные по-мужски, делали ее похожей на смазливого большеглазого мальчишку.

Рядом с ней почему-то пошел комендант, пожилой подполковник с усталыми, но добрыми глазами. Он говорил с ней, ласково улыбаясь, и в его голосе слышалась та особенная покровительственная фамильярная интонация, которую пожилые мужчины позволяют себе на войне по отношению к молодым женщинам. В глубине души комендант считал, что любым бабам на войне не место. Но он не был женоненавистником, а просто жалел женщин и девушек, попавших в жернова всех этих кровавых событий. Он не испытывал к ним предубеждения, но с тяжелым сердцем всегда смотрел на то, как эти хрупкие особы, молодые девки, которым надо бы рожать и растить детей, переносят тяготы войны.

— Ну как? Нравится тебе у нас в Панино? Не испугалась бомбежки? — спрашивал подполковник, поправляя фуражку.

Полина застенчиво улыбнулась и ответила:

— Ничего… Как везде. Бомбят повсюду немцы. Так что же теперь…

— Разве повсюду бомбят? Неужели и в Можайске тоже? — нахмурился подполковник.

— Там реже. Но тоже иногда прилетают эти немецкие стервятники и в Можайск, — честно ответила девушка.

А комендант сообщил:

— У меня здесь передовая близко. Так что бывают бомбежки регулярно. Но сегодня вам не повезло нарваться на самую свирепую воздушную атаку за все последнее время. Но, кажется, ты не испугалась.

— Нет, товарищ подполковник, — ответила она. — Меня испугать трудно. Много чего уже повидала на войне.

— Да, я видел, как ты раненых спасала под бомбами. Это достойно награды, — сказал он, и его тон стал серьезным. — Будет что-то нужно для твоего лазарета, — приходи и проси смело. Я помогу, чем смогу.

Полина улыбнулась и поблагодарила:

— Спасибо! Обязательно обращусь, если что-то потребуется.

Подполковник попрощался с ней и пошел в другую сторону по направлению к штабу, оставляя ее одну под деревом.

В этот момент к Полине подошел какой-то полноватый низкорослый тип. Он был в форме дивизионного комиссара с двумя ромбами в петлицах и красными нашивками на рукавах. А его лицо выглядело самодовольным и наглым.

— Добрый день, милая девушка! — сказал он, и в его голосе послышалась игривость, совсем неуместная после недавних похорон.

Полина удивленно оглядела его с ног до головы. Она не знала этого человека, но он присутствовал вместе со старшими командирами на траурном митинге. Она не понимала, что именно, но что-то в его облике явно вызывало у нее неприязнь.

— Дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын! — представился он, лихо стукнув каблуками начищенных сапог. — А вы, я так понимаю, та самая санинструктор Полина, о которой уже все говорят, что всем раненым помогла?

Полина кивнула и улыбнулась из вежливости, но ее улыбка была натянутой.

— Я вас раньше, кажется, не встречал, — продолжил Синицын, не отставая от нее, когда она попыталась отойти в сторону. — Вы из Можайска приехали, а до этого где служили?

Она снова слегка улыбнулась, стараясь скрыть неловкость, и объяснила, что приехала в Панино с Особым отрядом майора Епифанова, вместе с которым воевала уже несколько месяцев.

— А с комиссарами вы бывали знакомы? — спросил он внезапно, и в его голосе послышалось что-то похожее на любопытство.

— Мы не так давно нашего прошлого отрядного комиссара Липшица похоронили. Героический был человек. Отбивался до последнего от немцев, когда они на нашу колонну напали, — ответила она, стараясь быть вежливой, но чувствуя, как внутри нее нарастает раздражение.

Синицын по-прежнему шел рядом с ней, и его глаза похотливо бегали по ее фигуре. Он говорил без остановки, блистая низкопробным окопным остроумием, и явно прикидывал, в какие бы кусты ее затащить. Его голос казался сладким, как сахарный сироп, но в нем чувствовалась фальшь, как в меду, сделанном именно из сиропа.

— Советую тебе, Полина, — сказал он, уже перейдя на «ты», —