Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

— Я знаю, — ответил Ловец. — Но я не позволю ему запугать меня или Полину.

Глава 10

Вечер в штабном блиндаже казался тем особенным и обманчивым затишьем, которое на войне всегда предшествует либо новому удару, либо чьей-то смерти. Керосиновая лампа, подвешенная на скрученной проволоке к центральной балке, бросала на бревенчатые стены дрожащий желтоватый свет, и тени от этого света ползли по углам, как живые. Лампа потрескивала, чадя копотью, и в ее стеклянном колпаке бились и метались, сгорая, какие-то мелкие вечерние мошки. Пахло керосином, мокрой землей и тем особенным кисловатым блиндажным духом, который въедается в кожу и не выветривается неделями. А за всем этим на самом краю слуха слышались далекие глухие раскаты артиллерийской канонады, рваные и прерывистые: тяжелое и болезненное дыхание войны. Фронт жил своей страшной жизнью. Под Ржевом он постоянно ворчал грохотом орудий, перемалывая тысячи людей каждый день.

Особист Салов сидел за импровизированным столом, — два снарядных ящика, поставленные один на другой, сверху наброшена засаленная плащ-палатка, — и, склонившись над картой, водил по ней огрызком химического карандаша. Его пальцы были в чернильных пятнах и пороховой гари, ногти обломаны, костяшки сбиты. Карта, расстеленная перед ним, вся была испещрена пометками: красные очертания своих позиций и синие пунктиры вражеских, крестики у деревень, кружки у перекрестков дорог. Кое-где карандаш прорвал бумагу — значит, давил сильно, значит, думал тяжело.

Лицо его отличалось той особой болезненной бледностью, которая бывает у людей, не спавших нормально несколько суток подряд. Нездоровая бледность, землистая, сероватая с темными полукружьями под глазами и воспаленной краснотой век. Но глаза по-прежнему оставались цепкими, внимательными, с тем холодным блеском внутри, который появляется у опытного контрразведчика после многих месяцев работы в условиях военных действий. Такие люди не отдыхают. Они даже засыпая продолжают проверять, сопоставлять, искать нестыковки.

Когда попаданец вошел в штабной блиндаж Особого отдела, Салов выпрямился, хрустнув затекшей спиной, и потер затекшую шею ладонью. Он посмотрел на майора Епифанова, стоявшего у входа в палатку, и в этом взгляде было то, чего не выразишь словами: усталое и выстраданное знание о том, что разговор предстоит тяжелый.

Ловец стоял, прислонившись плечом к дверному косяку у входа. Плащ-палатка за его спиной была мокрой от дождя, и капли, срываясь с брезента, падали на утрамбованную землю с тихим, мерным звуком. Он нахмурился, и на лбу у него залегла глубокая складка. Внутри, где-то под ребрами, шевельнулась и начала расползаться холодная вязкая тревога. Предчувствие, что новости, которые сообщит Салов, будут плохими.

— Садись, Николай, поступили неутешительные вести, — произнес Салов, подтверждая догадку Ловца и указывая ему на ящик напротив.

Голос его звучал хрипловато, надтреснуто. Он слишком много курил в последнее время. И опять затянулся папиросой, неторопливо выпуская дым и глядя на Ловца. Он не спешил говорить о неприятном, но все-таки начал прямо, без уверток:

— За шесть суток непрерывных боев стрелковый полк на переднем крае нашего участка фронта потерял до тридцати процентов личного состава ранеными. И это не считая тех, кто погиб.

Он сказал это ровным голосом, но Ловец заметил, как его пальцы на мгновение сжали карандаш, и костяшки побелели. Салов не был из тех, кто не видел людей за цифрами потерь. В отличие от многих неопытных командиров, он понимал цену войны. Именно потому его и прикомандировали особистом к десантникам в 4-й воздушно-десантный корпус. Каждая цифра потерь для него имела человеческое измерение. Салов вовсе не был карикатурным бездушным волкодавом. Он искренне переживал из-за высоких потерь Красной Армии, но ничего не мог с этим поделать.

— А каковы безвозвратные потери? — спросил Ловец, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

Салов выпрямил спину и опустил карандаш на карту, опустил аккуратно, параллельно краю стола, как человек, привыкший к порядку даже в хаосе войны. И голос его зазвучал глухо, с тем особым нажимом, с каким зачитывают похоронные извещения:

— Перед нами очень сложное место немецкой обороны. Линия «К» или «Кенигсберг» выстроена немцами по принципу «жемчужного ожерелья», в нем каждая из жемчужин — это опорный пункт, ниткой между которыми служат окопы и ходы сообщений. Окопались враги серьезно. Местность перед их позициями тщательно пристреляна, потому каждая наша новая атака уносит от четверти до трети наших же штурмующих подразделений. Безвозвратно. А из тех, кому посчастливилось остаться в живых, еще до трети получают ранения. Санитары успевают вынести с поля боя не всех. Многих невозможно сразу эвакуировать под плотным огнем… — он запнулся, затянулся папиросой, и огонек на ее конце вспыхнул алым. — Их оставляют. До темноты. А иногда и на сутки.

Он замолчал. Фитиль в керосиновой лампе закоптил, и тени на стене задергались в своем безмолвном танце. Ловец подошел ближе. Его мокрые сапоги чавкнули налипшей глиной. Он опустился на ящик напротив Салова, снял промокшую фуражку, провел ладонью по влажным волосам. В палатке было душно, но снаружи тянуло апрельским промозглым вечерним холодом, и этот контраст, — жар от натопленной печки-буржуйки, стоявшей в углу, и сырой сквозняк снаружи, — создавал неуютное ощущение дискомфорта.

— И чем же обусловлены столь существенные наши потери? Не тем ли упрямым упорством, с которым наши генералы продолжают кидать в атаки красноармейцев по одним и тем же лобовым направлениям вместо поисков обходных маневров? — спросил Ловец с надрывом. И в этом вопросе было все: и злость, и бессилие, и та особая, въевшаяся в кровь попаданца потребность понять, почему красноармейцы под Ржевом массово гибнут.

Салов вздохнул. На его лице проступила горькая кривая усмешка: выражение лица человека, который давно знает ответ, но не может высказать его прямо.

— Противник господствует в воздухе — это раз, — начал он перечислять другие факторы потерь, уйдя от прямого ответа и загибая пальцы. — У немцев преимущество в артиллерии — это два. Наши стрелковые части идут в атаку без какой-либо поддержки собственной авиации, которую просто невозможно вызвать — это три. Со связью у нас — сплошная беда. Это четыре. Наша связь сам знаешь, в каком состоянии… — особист махнул рукой, и в этом жесте сквозила безнадега. — Исправные рации у нас на передке — это редкость. А провода рвутся в первые же минуты артподготовки. Тогда как у немцев связь налажена отменно.

Он ткнул пальцем в линию вражеских укреплений, обозначенную на карте жирным синим карандашом, продолжая говорить:

— Все их танковые,