Так себе ученица - Яна Каляева

сделано не из заботы о самооценке учеников, а чтобы атмосфера конкуренции царила до талого. Я слышала, что следующее испытание будет с индивидуальным зачетом, так что никакого больше разделения мест между учениками.

На другой день в моем расписании красовалась увольнительная — Илюха соблюдал обязательства перед Тайным приказам. Отставанием от группы мне это не грозило, после вчерашнего две трети учеников остались в лазарете. Что ж, ранения и травмы — часть работы гладиатора. Если бы не весьма своевременное вмешательство Тарика, светлейшему князю Долгорукову пришлось бы покорять Касабланку в гордом одиночестве — я бы давила матрац на больничной койке, и это в лучшем случае…

Кримсон в самом деле горела жаждой убийства? И почему кураторы не остановили ее? Они действительно хотят видеть чемпионом Арены неконтролируемого сангвиомага? С другой стороны, а отчего бы им этого не хотеть? Пресыщенной зрелищами публике такое может понравиться, трибуны-то защищены надежно, а что до гладиаторов… силой в эту профессию никого не тащат. И никто не обещал, что Арена — безопасное пространство.

На самом деле все это не те вопросы, которые должны меня волновать. Правильный вопрос — не «что нашло на Алую Королеву?», а «что нашло на меня?» Я-то вроде не теряла головы от переизбытка эфира, но отчего-то, уже осознав поражение своей команды и явственно видя перед собой смертельную опасность, осталась защищать пятно красной краски на песке. Отступление в тот момент казалось немыслимым… мне это даже не пришло в голову. Хорошо, Тарик оказался хладнокровнее… Хотя если черный урук мыслит более трезво, чем ты, это нехороший звоночек.

Я подловила парней возле малой арены, когда немногие оставшиеся на ногах ученики собирались на разминку.

— Тарик, ты… — я замялась. — В общем, спасибо тебе. Ты, может быть, спас мне жизнь.

— Да лан тебе, Гайка! Я так охренел, что только стоял столбом. Это Коготь придумал вас из круга выбивать, пока… не дошло до греха.

— И тебе спасибо, Коготь. Я не знаю, почему сама не сообразила, что только так тогда и можно было.

— Ты была вовлечена в состязание, — серьезно ответил Коготь. — В такие минуты даже самый здравый ум сужает поле зрения до размеров круга. Такова природа боя, Борзая. Но в тот момент вы с Алой Королевой были похожи куда сильнее, чем тебе хотелось бы думать. Разница между вами в том, что ты способна трезво осмыслить горячку боя, пусть уже и по его завершению, и не жертвовать всем ради победы в школьной игре. Кримсон — едва ли… О, Глаз Бури, как ты?..

Однако Юсуф быстрым шагом прошел на малую арену мимо нас, не остановившись, чтобы поздороваться, даже не кивнув на ходу. А ведь до тренировки еще десять минут!

— Ты чо морду от нас воротишь, Принцесса⁈ — заорал Тарик, однако Юсуф не ответил своим «не смей так меня называть». Даже не обернулся.

— Глаз Бури до сей поры остался вовлеченным в состязание, которое уже закончилось, — покачал головой Коготь. — Та же судьба настигнет многих из нас — или уже настигла. Шухер, ланиста на подходе! Идемте же скорее на песок, дабы не схлопотать взыскание.

Не знаю, воспитание в скрытом от мира диком племени или высшее философское образование тому виной, но в речи Когтя высокопарные слова иногда причудливо мешались с уличным сленгом.

Ребята двинули на арену, и я едва по инерции не пошла с ними, но вспомнила про выходной и задание Тайного приказа. Илюха прошагал мимо, не удостоив меня даже взглядом. Это было привычно — после разговора в первый день мы не перебросились наедине ни единым словом, он только разносил меня на занятиях, как и всех остальных учеников. Но сегодня в его игнорировании мне померещилось что-то особенно презрительное и гневное. Должно быть, я сильно подвела и разочаровала его тем, что не обеспечила своей команде победы.

Ну да ладно, разбитое сердце разбитым сердцем, а как там говорит Тургенев? От Родины с ее беспощадной любовью не спрятаться, не скрыться. Я подозвала Ахада, и мы отправились на склад забирать мою одежду и пистолеты — благо о таких унылых бюрократических формальностях, как разрешение на ношение оружия, в благословенном Магрибе слыхом не слыхивали. Через пять минут из зеркала на меня смотрела не ученица «Врат моря», а деваха типажа «оторви да брось» — драные джинсовые шорты, белая майка и рубашка в красную клетку, завязанная на пузе по случаю жары, а главное — пара великолепных пистолетов на поясе. Последним штрихом я распустила по плечам лохмы, которые в школе собирала в аккуратный, насколько уж получалось, узел. Учеба — штука нужная, и внешний облик — часть необходимой дисциплины, но как же мне не хватает иногда простой радости быть собой!

Я ожидала от гостиницы «Гранд Сахель» разнузданной восточной роскоши, на которую так падки туристы… Вообще-то специально для них ее и придумали, местные в быту куда сдержаннее. Однако тут царила выспренная колониальная атмосфера. Пальмы в кадках были настоящими, но настолько ухоженными, что казались пластмассовыми. Над стойкой ресепшн красовалось чучело льва с оскаленной пастью. На доске за спиной портье висели массивные медные ключи с кисточками, никаких тебе электронных карт.

Портье — магрибинец в европейской ливрее с золотыми пуговицами — сдержанно поклонился мне. Ни моя экстравагантная одежда, ни пистолеты на поясе, ни горгон, с любопытством принюхивающийся к обстановке, никаких вопросов у него не вызвали. Наверное, это потому, что я человек и белая, то есть иностранка. То, что со стороны местных воспринимается как проявление бедности и опасности, для белых — всего лишь милые маленькие причуды.

Я плюхнулась в кожаное кресло и развернула бумажную газету — такие я видела последний раз в земщине. Ознакомилась с результатами, что бы это ни значило, биржевых торгов и прочитала статью о прискорбно слабом культурном развитии американских колоний. Официант подал мне освежающий коктейль, украшенный магнолиями — причем сначала алкогольный, но я вежливо попросила заменить. Маленькая стрелка на напольных часах с маятником ползла к девяти, однако светлейший князь так и не соизволил осчастливить сие скромное лобби своим великолепным присутствием. Я уже стала прикидывать, когда будет прилично звонить Тургеневу и вопрошать, какого хрена я тут протираю кресло в ущерб тренировочной программе, когда светлейший все-таки явил миру свое лицо — породистое, хоть и несколько помятое.

Опричник оказался довольно молод и даже, в теории, хорош собой, но все портила мина — поставь рядом не то что молоко,