Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Глава 7

Петербург.

21 октября 1726 года.

Надвигающийся холод октября уже чувствовался в воздухе, проникая даже сквозь толстые стены кабинета. Конечно, это так казалось. Стены толстые, и нужно было только чуть больше протопить печи, чтобы отношение к погоде резко сменилось и не привлекало внимания. Но я требовал, чтобы во дворце проветривали помещения. А еще никакого жара, чтобы кости ломило и создавало удобную для вирусов и бактерий среду.

Только что выходили из Большего кабинета попить чаю, и было проветривание. Иначе дышать было бы невозможно. Курят, гады… и понимаю, что запретить не могу. Без этой привычки и связанной с ней некоторыми чуть ли не ритуалами, докладчики теряются и заплетаются в словах, внимания никакого. А вопросов, что нужно обсудить очень много.

Ничего, еще минут пятнадцать и вновь станет комфортно тепло.

Производственное совещание тянулось который час, и воздух, насыщенный запахом воска, табака и старой бумаги, казался таким же тяжёлым, как и неотложные государственные заботы.

Я с внутренней усмешкой, почти насмешкой над самим собой, вдруг осознал всю абсурдную скуку происходящего. Впервые. Впервые рутина заводских отчётов и цифр показалась мне невыносимо нудной, и это было что-то новое, тревожное, отчего на душе скребли кошки. Раньше, в иной жизни, для меня «мелодия цифр» была симфонией, а графики и таблицы — творением великих живописцев.

Я уже давно стал замечать за собой, что человек, обитавший в этом теле ещё год назад, не просто изменился — он словно растворился, уступив место совершенно иному существу. Внутри меня теперь горела иная страсть: бессмертная, всепоглощающая любовь к родным, которой я никогда не знал прежде.

Мне в прошлой жизни, без близких кровных связей, это чувство было чуждо. И Петру Великому, чью мантию я теперь носил, оно также было неведомо; для него, возможно, единственным исключением была бы Елизавета Петровна, но все остальные члены семьи представляли собой не что иное, как ресурсы для достижения грандиозных государственных целей, ступени на пути к величию.

— … по сему выходит, — густой голос Авраама Петровича Ганнибала вырвал меня из раздумий.

Темнокожий, он уже не казался юношей; последний год высек на его лице морщины зрелости и придал взгляду жёсткую серьёзность. Тень усталости легла под его глазами, но во всём облике читалась несгибаемая воля. Я знал, что он всеми силами старается сделать все так, как я требую.

Это в том числе и его стараниями Россия увеличила почти вдвое производство ружей и в двадцать раз штуцеров. Это он занимается в том числе и внедрением новых нартовских экспериментальных станков. И не только Нартова, но и инженера Якубова.

Были у меня сомнения, когда я ставил его во главе Промышленной палаты, куратором над всеми производствами и заводчиками. Молодой, да ещё и темнокожий, что в России воспринималось порой более чем странно. И я убеждён, что дело не в расизме, а в чём-то более простом: когда вокруг одни светлокожие люди, появление темнокожего воспринимается адекватно лишь по-настоящему просвещёнными умами.

Потому я верил, что любой проект, доверенный человеку с привычным цветом кожи, продвигался бы легче, быстрее, без того напряжения, с которым неизбежно сталкивался Ганнибал. Впрочем, он занимал свою должность уже почти полтора года, и ни одного проекта он не «запорол» — свидетельство железной воли и несгибаемого упорства, достойного лучшей участи.

— Четырёхлетний план развития так выходит, что ладится с опережением. Но это только лишь благодаря тому, что у нас были, как изволите выражаться, Ваше Императорское Величество, «лихие деньги». От забранного изменниками, с других источников. К началу работы уже подготовлены четыре медеплавильных завода, четыре железоделательных, три цементных, восемь кирпичных, и другие, о которых я уже докладывал, — завершал свой доклад Ганнибал, окидывая взглядом зал, но его глаза искали только мои, словно в них он надеялся найти одобрение или понимание.

Деньги… Если раньше главной проблемой для создания относительно нынешних реалий высокорентабельных предприятий были люди — их квалификация, их преданность делу — то сейчас эта проблема, возможно, и не решилась окончательно, однако она уступила своё мрачное первенство всепоглощающей нужде в капитале.

Мы с головокружительной скоростью потратили — еще и распределили для создания Имперского банка — все до последней копейки средства, что были получены от конфискации имущества бунтарей, а также от фактически ограбления англичан в ходе дерзкой финансовой аферы. Каждый рубль был вырван с боем, но и каждый рубль испарялся, едва успев коснуться нашей казны, словно песок сквозь пальцы.

А мы расчёт на то, что необъятные запасы полезных ископаемых быстро смогут покрыть наши возросшие потребности, пока, увы, не оправдывался. Добыча золота и серебра шла полным ходом, наращиваясь с каждым месяцем, и примерно через год можно было бы говорить о том, что мы не будем иметь проблем с финансированием всех промышленных проектов.

Но логистические издержки, чудовищная коррупция, словно плесень разъедающая каждую новую инициативу, и примитивные, архаичные способы добычи драгоценных металлов — всё это словно стальными цепями сковывало реализацию наших грандиозных планов, грозя обратить мечту в прах.

Мой взгляд резко метнулся к Петру Ивановичу Скорнякову, министру экономики, чьё лицо было бледным, а губы поджаты в тонкую нить.

— Господин Скорняков! — мой голос прозвучал резко, отчеканивая каждое слово, заставляя его вздрогнуть. — Вы обязаны, слышите? Обязаны проработать все без исключения возможности для изыскания средств на промышленность. Откуда угодно! Но брать из тех денег, что отложены на оплату жалования офицеров — основы нашей военной мощи — и на создание и капитализацию банка — основы нашего будущего финансового суверенитета — категорически запрещаю. Эти средства неприкосновенны. Ищите другие пути. Немедленно!

Моя ладонь с глухим стуком опустилась на стол, оставляя невидимый отпечаток власти и безжалостного требования, что не терпело возражений.

— Ваше Величество, а как же Резервный фонд? — голос министра экономики, господина Скорнякова, прозвучал неожиданно, пронзая напряженную тишину зала.

Я задумался, взвешивая слова. Резервный фонд. Мое недавнее, с таким трудом принятое решение. В будущем, в далёкой Российской Федерации, будут скапливаться колоссальные средства, которые могли бы питать экономику, но будут мертвым грузом лежать «в кубышке».

Тогда, в моём другом существовании, я считал это глупостью. Теперь же, здесь, в этом теле, в этой эпохе, я до конца осознал жестокую, вынужденную логику. Когда с финансами происходят турбулентности, когда мир бурлит, и нельзя полноценно рассчитывать на стабильность торговых отношений, такой фонд становится спасательным кругом, нивелирующим негативные