Первый Предтеча 6 - Элиан Тарс

Впрочем, у неё неосознанно получалось и то и другое одновременно.

И вот мы уже стояли перед забором Ерохиных. Кравцова ждала рядом с нами и в третий раз поправляла воротник строгого серого костюма. Её пальцы то стискивали ручку врачебной сумки, то вновь отпускали. Где-то внутри этой сумки лежала тёмная склянка с эликсиром, которую я вручил женщине перед выездом.

— Анна Николаевна, — вполголоса обратился к ней я. — Сосредоточьтесь на дыхании и не позволяйте плохим мыслям брать над вами верх.

— Я дышу, — отозвалась она.

— Дышите глубже.

Дверь распахнулась, и навстречу вышли двое — мужчина лет тридцати пяти в добротном, но помятом костюме, да невысокая пожилая женщина в тёмном платье с гладко убранными седыми волосами.

— Ваше благородие, — поклонился мужчина и представился: — Гордей Матвеевич Ерохин. Для нашего дома честь прини…

Он осёкся на полуслове, когда посмотрел на Кравцову, и секунды две просто молчал. А потом вдруг начал закипать:

— Вы… — голос сорвался в хрип. — Вы⁈

— Гордей Матвеевич… — начала было Кравцова.

— Молчать! — рявкнул он и резко повернулся ко мне. — Ваше благородие, при всём уважении… Вы знаете, кого привезли к нашему порогу⁈ Эта девчонка резала моего отца! После её операции он…

Пожилая женщина охнула и схватилась за перила.

— Знаю, — спокойно ответил я. — Я привёз своего врача.

— Вашего… врача⁈ — начал задыхаться от злости Гордей. — Да её с позором уволили! Комиссия признала её виновной!

— Комиссия признала виновной Анну Николаевну, потому что за неё некому было заступиться, — строго произнесла Мирослава. — Ваш отец пострадал из-за ошибок анестезиолога, который дважды напутал с дозировками — сперва недодал, а после, спохватившись, влил сверх меры. Так что сердце вашего отца остановила отнюдь не рука Кравцовой.

— Откуда… — напрягся Гордей, глядя на Миру. — Откуда вам это знать⁈ Была комиссия! Я поднял на уши всех, кого можно! Проводилась глубокая проверка! Вся губерния знает, что…

— Вся губерния знает то, что решила губернская врачебная палата, — сухо произнес я. — В которой, к слову, заседает родной дядя того самого анестезиолога. Занятное совпадение, не находите?

Ерохин хотел воскликнуть что-то, но запнулся и замолчал. Ситуация выходила явно непростая: обвинение в адрес врачебной палаты дело не шуточное. Станет ли дворянин вроде меня так подставляться, впустую бросаясь обвинениями? К тому же я чувствовал, что мои слова легли на какие-то собственные давние сомнения Гордея.

Однако же злость Ерохина-младшего требовала выхода, и он снова вскинулся:

— Да пусть даже так! Пусть! По какому праву она входит в наш дом? Отец уже сколько лежит пластом, дела сыплются, а она будет тут стоять и…

Я сделал шаг вперёд, и тот умолк.

— Гордей Матвеевич, — произнёс я. — Ответьте на один вопрос, и мы либо войдём, либо развернёмся. Что вам сейчас важнее: чтобы вашего отца подняли на ноги или чтобы было на кого выплеснуть накипевшее? За первое я готов лично поручиться, как глава рода Северских. А для второго мы вам не нужны.

Гордей примолк, глядя исподлобья то на меня, то на Кравцову.

— Поднять… на ноги? — тихо переспросил он, задумчиво хмуря брови. — Былое не воротишь, ваше благородие. Мы пытались — часть сбережений потратили. Если и вы надеетесь содрать с нас копеечку, то я вас огорчу: платить у нас нечем, а эта… — посмотрел он на Кравцову. — Юная хирургиня… В стенах нашего дома будет лишь насмешкой над бедой. Одного раза хватило, спасибо!

— «Былое не воротишь», — кивнул я. — Знакомая фраза. Её нынче слишком часто говорят не к месту, Гордей Матвеевич. Мы здесь как раз для того, чтобы исправить чужие врачебные ошибки.

— Нас не интересуют деньги, — добавила Мирослава. — Нас интересует только ваш отец, которого пока ещё можно исцелить.

Пожилая женщина мягко отвела сына в сторону, а чуть позже тихо спросила:

— Ваше благородие… А вы вправду можете?

— Иначе бы мы не тратили на вас своё время, — кивнул я. — А Анна Николаевна знает вашего мужа лучше любого московского целителя. И она тоже хочет исправить то, что натворили её… коллеги.

Женщина перевела взгляд на Кравцову и долго, очень долго её рассматривала.

— А я ведь вас помню, — сказала она наконец. — Вы в клинику приходили, когда Матвея ещё не забрали домой. Стояли в коридоре у палаты. Сиделки шептались — мол, каждый вечер стоит. Я тогда думала, что совесть вас загрызла, вот и ходите.

— Приходила, — честно ответила Кравцова. Только пальцы у неё на ручке сумки напряглись.

— Но не в том, видимо, дело было, — вздохнула женщина. — Кого совесть грызёт, тот от чужого порога бегает, на горе смотреть не хочет. Входите. Гордей! Не стой столбом.

Она отступила и потянула на себя тяжёлую дверь. Сын дёрнул желваками, посторонившись.

По скрипучей лестнице нас провели на второй этаж, в светлую комнату с видом на центр города, что виднелся вдали за рекой Которосль.

Со стула поднялась сиделка, и почтительно склонилась. Я коротко поздоровался и сконцентрировался на пациенте.

Матвей Кузьмич Ерохин был сильно исхудавшим, но неестественно дряблая кожа выдавала, что прежде он был довольно полным. За больным явно ухаживали тщательно: бельё чистое, комната проветрена, а рубаха пришлась впору нынешнему худому телу — значит, одежду покупали недавно. Выходило, что на выздоровление всё-таки надеются. Или же это просто безграничная любовь жены, которая не может не заботиться о муже. Тогда понятно, почему она так ухватилась за малейший лучик надежды и впустила нас.

Глаза купца были открыты и смотрели куда-то мимо потолка.

Кравцова осторожно шагнула к кровати, и вся её утренняя неуверенность и страх разом пропали. Она «включилась» в работу, открыв сумку и достав оттуда медицинские приборы.

— Кормите с ложки? — спросила она сиделку.

— С ложечки, — закивала та. — Глотает хорошо, слава Богам.

— Судороги есть?

— Поначалу случались, было дело. Потом отпустило.

Я встал у изголовья кровати.

— Мне нужно коснуться его головы, — сказал я родне. — И нужна будет полная тишина. К кровати не подходить, что бы вам ни почудилось.

Мать строго посмотрела на сына, который уже собирался что-то возразить. В итоге