Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Масато, собрав всю свою волю, сумел на долю секунды — может, на одну полноценную секунду — удержать в уме ясный, чёткий образ не просто капли, а маленького, но настоящего пламени Хоко. Голубого, чистого, живого. И его реяцу, пробиваясь сквозь помехи, отозвалось.

Из его ладони, которую он держал перед собой, вырвался слабый, дрожащий язычок голубого огня. Он был бледным, нестабильным, но он был им. И в тот же миг, как будто притянутое этой чистотой, из центра его груди, от узла стабилизатора, хлынула встречная волна. Не для подавления. Для… смешивания.

Голубое пламя на ладони дрогнуло и изменило цвет. К нему добавились прожилки того же серо-бирюзового свечения, что вырывалось у него с дыханием. Цвета смешались, создавая странный, болезненный гибрид — голубое, прорезанное ядовито-бирюзовыми всполохами. А по левой стороне его лица, от виска вниз, по щеке, поползла тень.

Не просто ощущение. Визуальная тень. Воздух над его кожей исказился, заплыл маревом, и из этого марева начала проступать форма. Костяная, бело-кремовая, с глубокими чёрными трещинами. Половина клюва. Та самая. Она материализовалась не как осколок, а как нечто, растущее прямо из его плоти. Кость медленно поползла по щеке, от виска к углу рта, а над левым глазом наметилась зубчатая, неровная линия, будто край маски.

И в этот самый миг, глубоко внутри, в самой сердцевине его сознания, где обитали Глаза Истины, что-то дрогнуло. Древний, врождённый дар, подавленный и заблокированный, на мгновение взбунтовался против всего этого хаоса. Он попытался активироваться, чтобы увидеть, что происходит, чтобы проанализировать этот чудовищный гибрид.

Глаза Масато на миг вспыхнули. Не оранжево-золотым сиянием, каким он помнил, а тусклым, болезненным золотым отсветом, как последний проблеск угасающего угля. Он увидел. Не потоки реяцу. Он увидел себя изнутри. Увидел сплетённые, как ядовитые лианы, нити своего и чужого реяцу. Увидел, как стабилизатор, этот узел, пылает алым от перегрузки, пытаясь удержать границу, которая вот-вот рухнет. Увидел тень в левом углу внутреннего мира, которая перестала быть тенью и теперь имела форму — смутную, пульсирующую, но форму.

И этого мгновения хватило. Контроль, и так висевший на волоске, рухнул окончательно.

Гибридное пламя на ладони взорвалось бесшумной вспышкой, обдав его лицо волной духовного жара. Костяная полумаска на щеке застыла, достигнув своего максимума, и начала излучать давящее, тяжёлое присутствие, то самое, что заставляло трещать камень. Боль стала невыносимой, но это была уже не локальная боль в плече. Это была боль всего существа, разрываемого на части двумя противоборствующими силами.

— Тессай, действуй! — раздался резкий, как удар хлыста, голос Урахары.

Тессай, стоявший всё это время в полной готовности, двинулся. Он не стал складывать сложных печатей. Он просто шагнул вперёд, и его собственное, колоссальное, но абсолютно сдержанное реяцу обрушилось на Масато не атакой, а тяжёлым, глухим надавливанием. Как если бы на него сверху положили невидимую, но невероятно тяжёлую плиту. Это было чистое, грубое подавление.

Маска на щеке, не успев полностью сформироваться, затрещала и рассыпалась, как сахарная голова под молотком. Гибридное пламя погасло. Боль отступила, сменившись оглушающей, всепроникающей тяжестью и тошнотворной пустотой. Масато рухнул на колени, потом на бок, свернувшись калачом на холодном камне. Сознание уплывало, но не в обморок, а в какое-то серое, безвоздушное пространство истощения.

Когда он пришёл в себя, он уже лежал на своей кровати. Тело не болело. Оно было пустым. Пустым и… занятым.

Он лежал и смотрел в темноту. И знал. Он не просто слышал гул. Он не просто чувствовал давление. Он чувствовал взгляд.

Изнутри. Из той самой глубины, откуда приходили слова и боль, на него теперь смотрели. Не глазами. Нечем-то конкретным. Всей своей чужеродной, искажённой сутью. Наблюдали. Изучали. Оценивали. Присутствие больше не было пассивным фоном, спящим зверем за стеной. Оно проснулось. Оно знало о нём. И теперь оно наблюдало за каждым его движением, за каждой мыслью, за каждым проблеском эмоции изнутри его же собственного сознания. Он был не просто носителем. Он был клеткой, а заключённый в ней теперь не просто бился о решётку — он встал и смотрел на тюремщика через дверной глазок. И в этом взгляде не было ненависти. Не было ярости. Был холодный, безэмоциональный, бесконечно чуждый интерес.

Граница между «им» и «не-им» не просто пошатнулась. Она была грубо, насильственно стёрта в том месте, где на мгновение появилась полумаска. И теперь, в тишине подвала, под приглушённый гул стабилизатора, Масато Шинджи впервые осознал всю глубину своего одиночества. Он был один в своей собственной голове. Но он был не одинок.

Неделя, прошедшая после того, как полумаска отпечаталась на его щеке, была временем призрачного, шаткого затишья. Урахара сократил интенсивность тренировок до минимума, сосредоточившись на диагностике и «тонкой настройке» стабилизатора. Подвал теперь постоянно наполнялся тихим, почти неслышным жужжанием приборов и мерцанием индикаторов на странных панелях, которые Урахара собрал из подручного хлама. Воздух пах озоном, перегретым металлом и сладковатым, лекарственным ароматом травяных настоев, которые Тессай заставлял его пить три раза в день.

Но самым большим изменением было не внешнее. Оно было внутри. Ощущение взгляда не покидало его ни на секунду. Оно было фоновым, как и гул, но гораздо более навязчивым. Когда он закрывал глаза, чтобы попытаться уснуть, ему казалось, что в темноте за его веками кто-то ещё тоже открывает свои — невидимые, пустые, но невероятно внимательные. Когда он делал вдох, он чувствовал, как это присутствие отслеживает движение воздуха в его лёгких. Это был не страх в привычном смысле. Это была глубинная, экзистенциальная тревога от осознания, что ты больше не хозяин в собственном доме. Что за каждым твоим углом кто-то стоит и молча наблюдает.

Однажды утром, после беспокойного, прерывистого сна, он встал с кровати и, движимый каким-то смутным, почти мазохистским импульсом, подошёл к небольшому, запылённому зеркалу, которое Урахара прикрепил к стене в дальнем углу ниши — вероятно, для каких-то своих экспериментов. Масато редко смотрелся в него. Сейчас же он почувствовал потребность увидеть.

Он стёр пыль с поверхности рукавом. Стекло было старым, с лёгкой волнистостью, искажавшей отражение. В тусклом свете одинокой лампы он увидел своё лицо. Оно было бледным, с тёмными кругами под глазами, которые казались ещё глубже из-за резких теней. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями. Он выглядел измотанным, постаревшим на годы за считанные недели.

И тогда он заметил её. Не саму маску,