Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

— Сиплый! Меня кличут Сиплый! — заверещал он, глотая слезы. — Мы с Перово! Нам бабки занесли! Мужик холеный, при деньгах, сказал, что вы тут беспредельщики, и надо вас выжечь! Композитор какой-то, в вельветовом пиджаке! Зильбер его фамилия!

— Зильбер, — кивнул я, убирая ствол от его лица. — А кто второй?

— Сопляк какой-то с ним был! Комсомольский значок на лацкане, костюмчик импортный! Морозов вроде! Они пять сотен отвалили авансом, еще пять обещали после того, как мы тут всё в пепел превратим!

Я выпрямился. Пазл сошелся окончательно. Кабинетные крысы перешли черту. Они решили, что могут играть в мафию.

— Кабан, Михан. Вяжите этих троих подранков. Затащите в подвал, перевяжите им дырки, чтобы кровью не истекли. Заприте в щитовой.

— А с остальными что, Ген? Они ж разбежались! — Шуруп нервно оглядывался на темные кусты.

— Пусть бегут. Они донесут до своих шакалов весть о том, что на Каширке стреляют на поражение. Больше ни одна тварь сюда не сунется.

Я спрятал пистолет за пояс.

— Витя, звони с автомата Смирнову. Скажи код: «В подвале трубы прорвало. Нужна аварийка. Срочно». Он пришлет людей, они упакуют этих утырков тихо и без протоколов. Огнестрел повесят на внутренние разборки банд.

— А ты, командир? — нахмурился Серега, чувствуя мою ледяную отрешенность. — Ты куда сейчас?

— Я? — я поправил воротник куртки, стряхивая с него невидимую пылинку. — А я пойду заниматься музыкальной критикой. Буду объяснять одному композитору, что его ноты фальшивые, а карьера — закончена.

Я развернулся и зашагал прочь от здания. Гнев, который бушевал во мне час назад, когда я звонил Шурупу, сейчас переплавился в холодный, вязкий кусок льда.

Они пришли убивать моих детей. Мою Гвардию. Мою семью.

За такое не пишут докладные записки в ЦК. За такое ломают хребты.

Дом на Котельнической набережной, где обитал Аркадий Зильбер, был настоящим символом сталинского ампира и советского номенклатурного шика. Шпили, лепнина, гранитные подъезды и консьержки, знающие всех жильцов в лицо. Пробраться туда незамеченным было сложно, но для человека, который вскрывал правительственные дачи в Жуковке, это была задача для первоклассника.

Я обошел высотку со стороны двора. Время близилось к четырем утра. Город спал мертвым сном.

Черный ход, через который обычно выносили мусор и заносили продукты, был закрыт на обычный навесной замок. Пять секунд работы отмычкой — и я внутри.

Тихо, как тень, я скользнул по черной лестнице на четвертый этаж. Квартира номер сорок два. Двойная, обитая толстой кожей дверь с медными заклепками.

Я присел на корточки, прислушался. Внутри было тихо.

Достал из кармана небольшой стальной ломик-фомку и флакон с оружейным маслом. Обильно смазал петли и язычок замка. Затем вставил щуп в скважину. Замок был дорогим, импортным, но его механика подчинялась всё тем же законам физики. Через минуту в механизме глухо щелкнуло.

Я плавно нажал на ручку. Дверь открылась без единого звука.

Я шагнул в квартиру, закрыв за собой засов.

Запах дорогого французского парфюма, коньяка и табака ударил в ноздри. Просторная прихожая, огромная гостиная с роялем (не тем, который мы сбросили на его машину, а новеньким, полированным), персидские ковры на полу. Композитор жил на широкую ногу, приворовывая чужие таланты.

Дверь в спальню была приоткрыта. Оттуда доносился мощный, раскатистый храп.

Я бесшумно вошел в спальню. Зильбер спал на огромной двуспальной кровати, раскинув руки. Одет он был в роскошную шелковую пижаму. Лицо блестело от пота, рот приоткрыт. На прикроватной тумбочке стоял недопитый бокал коньяка и лежала распечатанная пачка «Мальборо». Он явно праздновал грядущую победу. Был уверен, что в этот самый момент мой Центр полыхает, а мои парни истекают кровью на асфальте.

Я достал из-за пояса ТТ. Снял с предохранителя.

Подошел к кровати. Взял с тумбочки бокал с остатками коньяка и резким, безжалостным движением выплеснул янтарную жидкость прямо в потную физиономию композитора.

Зильбер захлебнулся, дико всхрапнул и подскочил на кровати, протирая залитые алкоголем глаза.

— Что за… Кто здесь⁈ — завизжал он спросонья, пытаясь нащупать очки.

Я наклонился к нему, и холодный металл пистолетного ствола жестко уперся ему точно между глаз.

Зильбер замер. Его зрачки сузились до размера булавочных головок, сфокусировавшись на черном зрачке дула. Воздух с шипением вырвался из его легких. В нос ударил резкий запах страха — мочевого пузыря, не выдержавшего ужаса. Композитор обмочился прямо в шелковую пижаму.

— Доброе утро, маэстро, — мой голос был тихим, ласковым и от этого еще более жутким. — Пришел за гонораром. Концерт на бис прошел успешно.

— М-Мордов… — просипел он, трясясь так, что задрожала массивная кровать. — Т-ты… Как ты сюда попал? Охрана… Милиция…

— Твои наемные гопники сейчас лежат в лужах собственной крови и дают показания людям из КГБ, Аркадий Борисович, — я чуть сильнее надавил стволом на его переносицу, заставляя его вжаться затылком в спинку кровати. — Они сдали тебя и Морозова со всеми потрохами. Вы наняли вооруженных бандитов для нападения на комсомольский Центр. Вы знаете, что это такое в Советском Союзе? Это терроризм. Статья пятьдесят восьмая. Расстрел.

Зильбер зарыдал. Настоящими, жалкими слезами стареющего труса, который вдруг осознал, что его связи в Минкульте не спасут его от пули в затылок.

— Геночка… Гена, мальчик мой! — заскулил он, пытаясь сложить руки в умоляющем жесте. — Это всё Морозов! Это он меня подбил! Он сказал, что у него всё схвачено в горкоме, что мы просто вас припугнем… Я не хотел крови! Я же человек искусства!

— Человек искусства не нанимает ублюдков с обрезами убивать детей, — процедил я сквозь зубы. Я взвел курок. Сухой, металлический щелчок прозвучал в тишине спальни как раскат грома.

Зильбер зажмурился и тонко, по-бабьи заверещал.

— Я всё отдам! Забирай деньги! Забирай аппаратуру! Я напишу отказную от ваших песен! Я уеду из Москвы! Только не убивай, прошу тебя! У меня сердце слабое!

Я смотрел на эту жалкую, дрожащую биомассу, и мне было противно марать о него руки. Убивать эту гниду было слишком большой честью для него. И слишком грязным пятном для меня. Смерть избавила бы его от позора. А он должен был жить с этим позором каждый день.

Я плавно спустил курок, удерживая боек пальцем. Опустил пистолет.

— Ты будешь жить, Зильбер. Но твоя жизнь изменится.

Я отошел на шаг, оглядывая его роскошную спальню.