Порождения тьмы - Барбара Хэмбли

стены, завернувшись в какое-то тряпьё и прикрыв лица засаленными кепками; грохот проезжавших в нескольких футах от них телег и кэбов беспокоил их не больше, чем сами они – торопящихся извозчиков и кучеров. Бродяги, понадеявшиеся, что в столице им повезёт больше, чем в сельской местности. Лондон был полон ими.

Долгое время Лидия шла молча.

Затем дон Симон снова попросил:

– Расскажите, что вам нужно, – и голос его был так мягок, словно он почувствовал её гнев и замешательство. – Например, банковские записи?

Она сделала глубокий вдох, отвлекаясь от неприятных мыслей:

– Вампиру, бежавшему от волнений на Балканах, нужно каким-то образом перевести сюда деньги, чтобы можно было купить недвижимость.

– В романах он расплачивался бы старинными золотыми монетами, но это вызовет больше разговоров, чем случайный обескровленный труп со следами укуса на шее, – Исидро слегка отклонился в сторону, чтобы обойти толпу уличных донжуанов у кондитерского магазина, где те покупали мороженое своим доньям. В сиянии электрических фонарей безвкусные наряды девушек казались усыпанными драгоценными камнями. – По крайней мере, в Лондоне.

– Скорее всего, мы ищем одного мужчину, а не нескольких человек, – продолжила Лидия. – Хотя, конечно, не стоит исключать и сотрудничества… Возможные имена – Загорец или Бертоло. Вероятно, он начал снимать наличность вскоре после семнадцатого января. Он прибыл сюда из Шербура, поэтому мог снимать деньги и в Париже тоже.

– Принято к сведению, сударыня.

– Вы… – она поколебалась. – Вы можете это сделать?

Его медленная улыбка в электрическом свете снова была совсем человеческой.

– Думаете, мне это не по силам, миледи?

– Но как?..

– Действительно, как? Вы мне не доверяете?

– Доверяю, – она говорила правду, осознавая, что уже из-за этого ей должно было бы быть стыдно. – И мне нужен доступ к документам Банка Англии.

Он приподнял одну бровь.

– Обещаю не делать никаких глупостей, – упрямо повторила она.

– Если бы каждый раз, когда женщина обещала не делать глупостей, я получал серебряную монету…

– То сожгли бы себе всю кожу на руках, – огрызнулась Лидия.

Они пересекли шумную улицу, забитую подводами, кэбами и пассажирами, спешащими на последний омнибус от площади Финсбери, и оказались перед дверьми привокзальной христианской гостиницы. Исидро подал ей руку, помогая подняться на единственную низкую ступеньку. Она заметила вполголоса:

– Я могла бы и догадаться.

Не отвечая, он распахнул перед ней дверь – гостиница для малоимущих христиан не могла позволить себе швейцара. Она дала сидящему за стойкой портье шиллинг и спросила, нет ли писем на имя Элизабет Рентген.

Писем оказалось два. Одно, от Генри Маккленнана, содержало очередной список адресов; взгляд зацепился за уже знакомые имена Дафны Скруби с Пэриш-стрит, Фрэнсиса Хьютона и Бартоломью Бэрроу. Также отмечалось, что у миссис Скруби (в девичестве Робинсон) и её мужа, владельца хорошо известного паба в Лаймхаусе[8], имеются свидетельства о рождении, а вот у Хьютона, Бэрроу и Николаса Барджера с Руд-лейн, которому Бэрроу завещал недвижимость в Сити, ничего подобного нет.

Ее пальцы едва заметно дрожали, когда она открывала второй конверт – телеграмму от Элен, отправленную этим утром.

ТЕЛЕГРАММА МИСТЕРА ЭШЕРА ОТПРАВЛЕНА ВЕНЕЦИИ ПРОШЛЫМ ВЕЧЕРОМ ТОЧКА ОН ЕДЕТ ТОЧКА

Он едет.

Задыхаясь, она проснулась в полной темноте. НЕТ…

Сон постепенно отступил.

Она в гостинице союза воздержания…

Темнота вокруг неё успокаивающе пахла поросшими плесенью обоями, к запаху которых примешивались призрачные нотки чеснока и аконита. На другой стороне улицы часы на церкви Всех Святых пробили три. Может быть, это её и разбудило? От станции на Ливерпуль-стрит доносился приглушенный грохот товарных вагонов, не стихавший даже ночью.

Во сне ей было холодно.

Миранда?

Нет. Ей действительно приснилась дочь – словно издалека она на краткий миг увидела спящего ребёнка, прижавшегося к Нэн Уэллит. Хотя во сне царила непроглядная тьма, все же было видно, что на девочке чистая одежда, а её волосы аккуратно расчесаны. Нэн заботилась о ней.

Славная Нэн.

Напугало её что-то ещё.

Что-то, связанное с Симоном?

Она засунула телеграмму от Элен и письмо от Генри Макклеманна в сумочку, после чего они с Исидро отправились в кафе по другую сторону от вытянувшегося овалом сквера и просидели там некоторое время, потому что она знала: если она сразу вернется к себе в номер, то всё равно не заснет. Она расспрашивала его о том, что значит быть вампиром, о способности видеть чужие сны, о старом графе, который построил Уиклифф-хаус и разбил там сад. Об арфисте по имени Райс Белый, который после смерти спал в склепе под церковью св. Жиля, что у ворот Криплгейт, и заманивал своих жертв музыкой, преследовавшей их во сне. Тогда в Лондоне были люди, живые люди, которые считали его волшебником, ангелом или святым, потому что он мог входить в их сны…

Рассказывая, Исидро наблюдал за прохожими, появлявшимися в пятне электрического света у входа в кафе, за спешившими домой слугами и солдатами, которые остановились купить имбирного пива. Точно так же поступал и Джейми, выделяя в людской массе отдельные лица и голоса: вон тот мужчина из Суссекса. У этой девушки один из родителей – ирландец из Ливерпуля. Видишь, как он держит левую руку? Он извозчик…

Считывал жизни по телам и голосам, жестам и поведению.

«Мы с Джейми понимаем друг друга, – сказал он ей. – Многие вампиры делают людей своим объектом изучения: мы сидим в кафе, в театрах, на набережных, наблюдаем и слушаем. Для нас раздел «Знакомства» в газетах – всё равно что главы длинного романа или следы животных в лесу. Такая бдительность составляет всё наше существование, охотимся мы или следим за теми, кто бросил на нас больше одного взгляда».

Когда они вернулись в гостиницу союза воздержания, Лидия заметила, что патрульный констебль прогнал двух бедняков, спавших под стенами церкви. «Это Райс Белый убил вас?» – спросила она, и Симон без малейшей заминки, спокойным голосом ответил: «Да».

Но как-то во сне она ощутила мучительную вспышку света – то, как вампир выпивает душу из человека, – и понимала, сколь многое стоит за этим «Да»…

Может быть, именно это ей и приснилось?

Где-то глубоко в сознании проступал смутный образ: сквозь переплетения оконной решётки льётся лунный свет и мужской голос шепчет в отчаянии: «De profundis clamavi ad te, Domine…».

Из глубины взываю к Тебе, Господи[9]…

Человек цепляется за жизнь, как за былинку на краю пропасти.

Запах