Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

копыт, с опущенными тяжелыми копьями-контосами, неумолимо сокращали дистанцию. От грохота их копыт закладывало уши, а поднятая пыль затмила небосвод, превратив день в багровые сумерки.

В этот миг заговорила римская артиллерия.

На флангах и в промежутках между манипулами легионов сухо, как удары хлыста, щелкнули десятки скорпионов — тяжелых торсионных стрелометов. Воздух с шипением распороли тяжелые, окованные железом болты толщиной в мужское запястье. Они с чудовищной силой врезались в первые ряды парфянской конницы. Для римского скорпиона хваленая парфянская чешуя была не прочнее пергамента. Болты насквозь прошивали бронированных коней, отрывали всадникам руки, дробили грудные клетки и вылетали с другой стороны, унося с собой куски искореженного металла и кровавые ошметки плоти. Передние ряды катафрактов смялись; лошади, визжа от боли, спотыкались о павших, ломая ноги, всадники кубарем летели в пыль, где их тут же втаптывали в грязь шедшие следом товарищи.

Но парфянская элита не дрогнула. Перешагивая через трупы, железная масса ударила в римский центр.

Звук столкновения был подобен удару молота кузнеца по наковальне богов. Длинные парфянские копья с хрустом пробивали деревянные скутумы насквозь, насаживая легионеров первых рядов, как куски мяса на вертела. Римский строй прогнулся, подался назад под немыслимой тяжестью бронированной конницы, но не сломался. Смертельно раненые легионеры цеплялись за копья, не давая всадникам выдернуть оружие; живые тут же смыкали ряды, заполняя бреши. Они ныряли под бронированные конские морды, короткими гладиусами распарывая незащищенные животы животных, рубили по сухожилиям на ногах. Катафракты, оказавшись в плотной давке, где их длинные копья стали бесполезны, пытались выхватить мечи, но стальная черепаха римской пехоты уже сомкнулась вокруг них, методично, с ледяной дисциплиной перемалывая железную кавалерию в кровавую кашу.

Проконсул Аполлинарий, наблюдавший за боем с невысокого холма, холодно усмехнулся. Парфяне увязли. Они потеряли свой главный козырь — скорость и натиск.

— Пора, — бросил проконсул. — Выпускайте резерв.

Запели длинные медные трубы, отдавая приказ, которого ждала спрятанная в лощине тяжелая кавалерия Рима.

В бой вступили римские катафракты — клибанарии. В отличие от парфянских вельмож, сражавшихся как скопище героев-одиночек, римляне были безжалостным механизмом. Их доспехи представляли собой идеальный сплав традиций: поверх гибкой кольчуги крепились пластины сегментаты, дающие непревзойденную защиту. Но главным их преимуществом были знаменитые римские четырехрогие седла. Они намертво фиксировали всадника на спине коня, позволяя наносить таранные удары копьем с силой, недоступной ни одному восточному всаднику, лишенному стремян.

Римские катафракты ударили в форме идеального клина. Они врезались во фланг увязшим парфянам, как раскаленный нож в масло. Удар был сокрушительным. Парфянская элита, измотанная схваткой с пехотой, не выдержала. Римские копья сметали их из седел; строй развалился. Началась паника, переросшая в бойню. Железные демоны Востока дрогнули и побежали, подставляя спины под безжалостные удары римских спат.

Среди хаоса отступления, отрезанный от своих и окруженный сирийской пехотой, метался гигантский боевой слон. Его бока были утыканы пилумами, из ран струилась кровь, но зверь всё еще топтал римлян, размахивая оклеенным шипами бивнем. Парфянский погонщик-махаут в деревянной башне был мертв, пронзенный стрелой.

Сквозь ряды расступающейся пехоты на своем горячем скакуне вырвался Луций Кассий. Спрыгнув с коня на ходу, молодой генерал уклонился от взмаха тяжелого хобота, оттолкнулся от окровавленного колена животного и, ухватившись за ремни свисающей упряжи, с кошачьей ловкостью взмыл вверх. В мгновение ока Луций оказался на широкой спине слона. Он безжалостно сбросил труп парфянина из башни, уперся сапогами в деревянные борта и, воздев к небу свой окровавленный меч, издал победный клич.

Слон, лишенный погонщика и оглушенный ревом тысяч глоток, покорно замер. Поле битвы взорвалось ликующим ревом легионов, приветствующих молодого героя. Аполлинарий, глядя на сына, восседающего на покоренном восточном чудовище, с гордостью и удовлетворением кивнул. Мальчик знал, как завоевать любовь толпы — качество, необходимое для будущего императора.

Остатки парфянской армии, бросив обозы и раненых, в беспорядке бежали на восток, растворяясь в пыльной буре.

Когда пыль улеглась, поле битвы предстало во всем своем жутком, кровавом величии. Желтый песок покраснел на много миль вокруг. Аполлинарий сидел в своем походном кресле, потирая подбородок, пока префекты лагерей подавали ему восковые таблички с отчетами.

— Две тысячи легионеров убитыми и тяжело ранеными, — доложил старший префект. — Триста всадников из пальмирской ауксилии. Потери среди клибанариев минимальны. Парфян полегло не меньше десяти тысяч. Мы взяли много лошадей и провианта.

— Разумная цена за открытую дверь в сердце их империи, — спокойно резюмировал проконсул, откладывая таблички. — Боги любят нас.

Он поднялся, глядя на восток, где садилось багровое солнце.

— Пусть люди отдыхают до рассвета. Выставьте усиленные дозоры. Утром мы выступаем. Ктесифон ждет.

Римская военная машина переварила свою первую крупную жертву в этом походе, и теперь, лязгая железом, готовилась двинуться дальше, чтобы пожрать всё Парфянское царство.

Глава 14. В гостях у Нага и Нагайны.

Две жизни Мурены сплелись в один тугой, опасный узел. Большую часть времени она проводила в Пренесте, вбивая воинскую науку в три десятка строптивых рабынь, превращая их из запуганных девчонок в смертоносных гарпий. Но раз в несколько дней, повинуясь безмолвному приказу, она сбрасывала пропахшую потом кожаную тунику, облачалась в шелка и возвращалась в Рим, в покои императорского дворца на Палатине. Октавия всегда ждала ее с нетерпением, и эти визиты были необходимы Мурене не меньше — через постель принцессы она держала руку на пульсе всей Империи.

В этот день, миновав посты преторианцев, Мурена шла по залитой солнцем открытой галерее внутреннего сада, когда из-за мраморной статуи смеющегося фавна ей наперерез выскочила девочка лет восьми.

Мурена знала, что у Октавии и Постума двое детей — мальчик пяти лет и старшая дочь, — но до сих пор их пути во дворце не пересекались. Девочка была миниатюрной копией матери: те же густые каштановые кудри, та же алебастровая кожа и огромные, умные темные глаза, в которых не было ни капли страха. На ней была дорогая детская туника, расшитая золотой нитью.

Девочка преградила ей путь и с детской, очаровательной бесцеремонностью уставилась на шрам, пересекающий щеку Мурены.

— А я тебя знаю! — звонко заявила она. — Ты — та самая Юлия Доната. Знаменитая гладиаторша, Золотая Богиня Смерти! Моя нянька говорит, что ты убила десять мужчин на арене. Это правда?

Мурена замерла, с интересом разглядывая ребенка.

— Чистая правда, маленькая госпожа, — мягко ответила она. — Только твоя нянька немного ошиблась. Их было одиннадцать.

Глаза девочки округлились от восторга.

— Ух ты! — она