Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

Ночь тяжело навалилась на Александрию, укрыв великий город влажным, душным покровом. В покоях древнего дворца Птолемеев, отведенных наследному Цезарю, воздух был густым от запаха благовоний, пролитого вина и мускусного пота.

Здесь не было места утонченной эротике или сложным любовным играм. На широком, застеленном шелками ложе царила грубая, животная похоть. Публий Клодий Альбин, сбросив с себя тяжесть государственных дел и броню, вминал в подушки молодую египтянку из дворцовой обслуги. Она была гибкой, как тростник, с кожей цвета темной меди и глазами дикой кошки. Публий брал ее жестко, с первобытной яростью полководца, берущего штурмом непокорную крепость. Египтянке, похоже, эта римская грубость была по вкусу: она извивалась под ним, впиваясь короткими ногтями в его мускулистую спину, и отвечала на каждый его толчок гортанными, прерывистыми стонами. Их тела блестели от пота в тусклом свете масляных ламп. Темп ускорялся, дыхание Публия перешло в рычание, и, с силой вжав девушку в матрас, он глухо зарычал. Она вскрикнула, выгибаясь дугой, и они достигли предела одновременно, содрогаясь в долгом, изматывающем экстазе.

Тяжело дыша, Публий перекатился на спину. Его грудь тяжело вздымалась. Он чувствовал себя превосходно — опустошенным, расслабленным и абсолютно всесильным. Довольный собой, он лениво шлепнул египтянку по круглому бедру.

— Вина, — хрипло бросил он. — Неси вино, девка.

Египтянка покорно сползла с ложа, ее гибкое обнаженное тело мелькнуло в полумраке. Она подошла к серебряному кувшину, стоявшему во льду, и наполнила тяжелый кубок. Вернувшись, она присела на край постели, мягко вложила кубок в руку Цезаря и принялась нежно поглаживать его по влажной от пота груди.

Публий сделал жадный, глубокий глоток. Местное вино было сладким, густым, с легким привкусом каких-то незнакомых пряностей. Он сделал еще один долгий глоток, опустошив кубок наполовину, и сыто, раскатисто отрыгнул, откидывая голову на подушки.

И тут что-то неуловимо изменилось.

Сначала это было похоже на усталость. Губы слегка онемели. Публий моргнул, но пламя масляных ламп вдруг начало двоиться, расплываясь в желтые пятна. Глухой шум прибоя, доносившийся из открытых окон, внезапно превратился в пронзительный, нарастающий звон прямо внутри черепа. Сердце, еще минуту назад бившееся ровно и мощно, вдруг забилось тяжелыми, болезненными толчками, словно пытаясь пробить ребра.

— Что за… — пробормотал он, и с ужасом понял, что язык еле ворочается во рту, словно распухший кусок вареного мяса.

Опираясь на локоть, Публий попытался сесть. Комната накренилась. Внутренности скрутило ледяным спазмом. Он попытался встать на ноги, но колени подогнулись, лишенные всякой силы. С глухим стуком, увлекая за собой шелковые простыни, Цезарь рухнул с ложа на толстый персидский ковер.

Инстинкт воина, вбитый на бесчисленных тренировках, взвыл об опасности. Меч. Его спата лежала на резном стуле всего в нескольких шагах. Хрипя и задыхаясь, Публий пополз по ковру, цепляясь непослушными пальцами за ворс. Он дотянулся до ножки стула, попытался подтянуться, но пальцы разжались, и он снова тяжело рухнул лицом вниз.

Над его головой раздался тихий, бархатистый смешок.

Египтянка грациозно перешагнула через него. В ее движениях больше не было ни капли покорности. Она подошла к стулу, легко подхватила тяжелый римский меч и вытащила его из ножен. Сталь зловеще лязгнула в тишине.

— Что такое, мой римский жеребец? — промурлыкала она, подходя к нему. В ее глазах плясало холодное, смертоносное пламя. — Куда делась твоя сила?

Она встала над ним, занося спату. Она не собиралась ждать, пока яд окончательно остановит его сердце. Удар должен был стать верным.

В этот миг желудок Публия свело чудовищной судорогой. Его вырвало — желчью, ужином и густым, сладким отравленным вином. Зловонная лужа растеклась по дорогому ковру. Но эта яростная, болезненная судорога дала ему секундную ясность. Яд не успел впитаться полностью.

В ту секунду, когда египтянка опустила меч, Публий, движимый инстинктом самосохранения, резко перекатился на спину. Лезвие глубоко вспороло ковер там, где только что была его шея. Не дав ей поднять оружие для второго удара, Публий выбросил руку вперед и мертвой хваткой вцепился в ее тонкое запястье.

Началась грязная, первобытная драка. У безоружной девчонки не было бы ни единого шанса против римского генерала, но яд превратил мышцы Публия в воду. Он задыхался, перед глазами всё плыло. Египтянка визжала, царапаясь свободной рукой, пытаясь вырвать меч. Они катались по полу, измазанные в блевотине и поте.

В коридоре послышался топот тяжелых сапог.

— Цезарь! — раздался тревожный крик дежурного преторианца. Дверная ручка дернулась. — Господин!

Но массивные, окованные бронзой дубовые двери были заперты изнутри на толстый засов.

— Ломай! — рявкнул голос за дверью, и в створки с глухим гулом ударили закованные в броню плечи.

Внутри покоев египтянка, поняв, что время на исходе, дотянулась свободной рукой до тяжелого серебряного кубка, валявшегося на полу. Со всего размаху она обрушила его на голову Публия. В глазах Альбина-младшего вспыхнули искры, кровь залила лицо. Она ударила снова, целясь в висок.

Но он был Альбином. Кровь Лугдуна, кровь победителей бурлила в его затуманенном ядом мозгу. С утробным, звериным рыком он перехватил ее руку с кубком, резко выкрутил ей запястье с мечом так, что хрустнули кости, и, вырвав спату, одним неловким, но чудовищно сильным ударом снизу вверх вогнал широкое лезвие египтянке прямо в горло.

Кровь ударила горячим, пульсирующим фонтаном, заливая его лицо и грудь. Девушка захрипела, ее глаза закатились, и она обмякла, навалившись на него мертвым грузом.

Публий отшвырнул труп в сторону и зашелся в новом, мучительном приступе кровавой рвоты.

Дверные петли наконец-то поддались. С оглушительным треском распахнулись бронзовые створки, и в покои ворвались преторианцы с обнаженными мечами. Увидев залитого кровью и рвотой Цезаря на полу рядом с трупом наложницы, они оцепенели, а затем бросились к нему.

— Господин! Боги, с вами всё в порядке?! — центурион упал на колени, помогая Публию приподняться.

В этот момент в разбитые двери протиснулся еще один гвардеец. Его доспехи были в саже, глаза безумно вытаращены.

— Центурион! — закричал он, задыхаясь. — В городе восстание! Александрия горит! Толпа режет наши дозоры, в порт прорвались вооруженные люди!

Публий, опираясь на руки преторианца, поднял окровавленное, мертвенно-бледное лицо. Его губы дрожали, глаза закатывались.

— Срочно… — прохрипел он из последних сил, цепляясь окровавленными пальцами за панцирь центуриона. — Отыщите моего отца… Все ли… с ним в порядке…

Его глаза закрылись, пальцы разжались, и наследный Цезарь провалился в темную, липкую бездну спасительного беспамятства.

Глава 17. Темна египетская ночь.